Аня вышла из роддома с пустыми руками. Не с ребёнком — с парой распечаток: «Кредит одобрен», «Вакансия закрыта». Автобус тронулся, а она всё сжимала смятый листок с диагнозом «бесплодие», будто он мог объяснить, почему муж ушёл к той, что «нормальная». Дождь стучал по стёклам ритмом старой швейной машинки — единственной вещи, доставшейся после развода.
Первые три месяца жила на макаронах и слезах. Шила ночами шторы соседям, пока пальцы не покрывались кровавыми трещинами. Когда заказчица с пятого этажа отказалась платить («Шов кривой!»), Аня высыпала на пол всю сдачу из баночки — 47 рублей. «Мне 32, а я считаю медяки, как студентка», — рыдала, разглаживая ладонью дешёвую ткань.
Переломный момент случился в «Пятёрочке». Пока Аня считала, хватит ли на гречку, к ней подскочила девочка лет шести в платье, расшитом кривыми цветами: «Тётя, вы шьёте так красиво? Мама говорит, у вас руки золотые!». Оказалось, дочь той самой склочницы с пятого этажа.
На следующий день Аня выложила в «Инстаграм» фото старых джинс, превращённых в сумку. Подпись: «Перешиваю ваше прошлое в будущее. Цена — по силам». Первый клиент пришёл через неделю — пенсионерка с кофтой покойного мужа: «Хочу жилет, чтобы сердце греть». Когда Аня вручала готовую работу, женщина расплакалась: «Словно часть его со мной осталась…».
Год спустя в её однокомнатной квартире уже ютились три швеи-надомницы. Бизнес держался на парадоксе: люди несли не одежду, а истории. Девушка просила перешить свадебное платье матери в подвенечное. Мужчина — сделать из галстуков отца одеяло для новорождённого. Аня училась вырезать боль из швов, вшивать надежду в подкладку.
Кризис грянул в марте 2020-го. Заказы иссякли, работницы уволились, аренда мастерской висела дамокловым мечом. В ночь, когда Аня решила сдаться, раздался звонок. Незнакомый мужской голос: «Вас рекомендовала Елена Петровна. Нужно перешить 200 старых халатов в медицинские маски. Бюджет минимальный, срок — вчера».
Она шила 19 часов в сутки. Спала по 20 минут на раскладушке между станками. Когда везла первую партию в больницу, санитарка вдруг обняла её: «Спасибо. Теперь у наших врачей хоть капля защиты». В тот день Аня впервые за два года позволила себе круассан из пекарни. «На вкус как нормальная жизнь», — думала она, разглядывая свой чек на 300 000 рублей.
Сейчас у «Анкиных швов» 17 сотрудниц — одинокие матери, жертвы абьюза, те, кого списали со счетов. В мастерской висит карта России, где булавками отмечены города, куда отправляют их «одежду с историей». Последняя метка — Нью-Йорк: платье из обрезков театральных занавесей для русской балерины.
«Вы — пример для женщин!» — говорят журналисты. Аня пожимает плечами: «Я просто перестала бояться дыр. В ткани ли, в судьбе — любая прореха может стать узором, если правильно сшить края».
Её личный логотип — штопальная игла с крыльями. Внизу подпись: «Сломанное сшиваем, порванное — превращаем в кружево».
Когда к Ане приезжает та самая девочка из «Пятёрочки» (теперь уже подросток), они пьют какао и смеются над первыми кривыми швами. «Тётя Аня, а вы теперь богатая?» — «Богатство не в деньгах, — улыбается она, поправляя на девочке платье, перешитое из собственных старых неудач. — Оно в том, чтобы из клубка колючих «не могу» сплести верёвку, за которую другие смогут подняться».
И ведь поднимаются. Стежок за стежком.