Предгорья Северного Предела.
за 4 года до событий описанных в предыдущей главе
Рогорн двигался, почти не ощущая земли под ногами, сжимая в пальцах нож, которым он оставлял едва заметные зарубки на стволах деревьев. След зверолюдов был чётким, явным, оставленным существами, не привыкшими скрывать своё присутствие. Они не боялись преследователей. Это была их охота, и они думали, что ни один человек осмелится пойти за ними вглубь леса. Но они не знали Рогорна... Его отец учил его многому. "Читай следы", — говорил он. "Замечай, где снег примят глубже, где ветви сломаны грубой силой, а где лапа осторожно ступала, не оставляя ярко выраженного отпечатка. Понимай, куда и зачем движется твоя добыча". Сейчас Рогорн применял все эти знания, хотя охотился он не за зверем. Он чувствовал каждый изгиб следа, каждую мелочь. Было ясно, что зверолюды не просто блуждали среди деревьев, а точно знали, куда идут. И Рогорн шел следом... Его кровь кипела от адреналина. Тревога за похищенных друзей терзала душу, но азарт… азарт жёг его изнутри. Желание схватки, древнее и первобытное, пробивалось сквозь здравый смысл. Он знал, что не сможет одолеть их всех. Он знал, что его задача — выслеживать, оставаться в тени, ждать помощь. Но сердце билось в груди тяжёлым молотом, требуя действий.
Лес редел. Подъём становился круче, и Рогорн понимал: скоро деревья исчезнут вовсе, останутся лишь скалы и снег, на котором он не сможет оставлять отметки. На открытом пространстве шансы, что его обнаружат, были выше, но Рогорн знал, что в любом случае не остановится. Он то ускорял, то замедлял шаг, внимательно прислушиваясь к каждому звуку. Снег скрипел под его ногами, и порой ему казалось, что он слышит впереди голоса. Но каждый раз это оказывалось лишь очередным завыванием ветра. Только вот даже в смертельной опасности его мысли то и дело возвращались к Руне. К тому, как она посмотрела на него, когда он предложил ей идти с ними. К её улыбке... К той насмешливой искорке в глазах, которая сводила его с ума. Как легко она отреагировала, как будто не всерьёз, а просто подыгрывая ему, дразня. Но ведь он знал, что это не так. В её взгляде было нечто особенное... Нечто, что заставляло его чувствовать себя так, словно он теряет почву под ногами. А потом этот поцелуй… Она сделала это так внезапно, так уверенно... Как он бы никогда не посмел сделать... И её губы были столь тёплыми, несмотря на холод. Это было так невероятно... Короткий, дерзкий миг, после которого она отступила и усмехнулась, будто ничего не случилось.
Рогорн тихо выругался, раздражённый на самого себя. Почему он думал об этом сейчас, когда в любой момент мог погибнуть? Отец говорил ему, что самое лучшее состояние во время боя — это "безмыслие". Когда разум пуст, а тело двигается само, ведомое не яростью или страхом, а лишь отработанными до автоматизма инстинктами. Так же он говорил, что умение достичь такого состояния — это настоящее искусство, которое не даётся просто так, но к которому следует стремиться... Что ж... Рогорн подумал о том, что пока что ему до такого навыка точно далеко. Но он обязательно его освоит... Если останется жив этой ночью... Очень хотелось бы остаться живым, чтобы ещё хотя бы раз ощутить на своих губах теплоту губ Руны... Рогорн потряс головой, стиснув зубы. Нужно сосредоточиться. Нужно думать о деле. О деле! Он с удвоенной решимостью зашагал вперёд.
Сумерки сгущались. Снегопад усилился, превращая мир в вихрь белых теней. Ориентироваться становилось всё сложнее. Он поднял голову. Ни звёзд, ни луны. Лишь тяжёлые облака, нависшие над лесом. Рогорн начал опасаться, что потеряет след, но внезапно сквозь пелену снега он увидел дрожащие отблески света. Костёр...
Задержав дыхание, он двинулся вперёд, стараясь не наступать на хрусткий лёд под снегом. Воздух словно становился плотнее, насыщаясь запахами горящего дерева и чего-то иного — едва уловимого, но тревожного. Чем ближе он подходил, тем отчётливее становился свет, пока наконец сквозь узловатые ветви вековых деревьев он не увидел стоянку врагов. В центре полыхал огромный костёр, языки пламени вздымались высоко в зимнее небо, бросая пляшущие тени на снежный настил. Вокруг костра двигались зверолюды — массивные, мохнатые существа, чьи желтые глаза поблескивали в отблесках огня. Их было не менее полутора десятков, возможно, больше. Вооруженные кривыми копьями и каменными топорами, они переговаривались между собой на своём жутком языке состоящем из низкого утробного рычания и коротких щёлкающих звуков, от которых у Рогорна мурашки бежали по спине. За спинами зверолюдов, у костра, он увидел связанных пленников. Дети. Они сидели на снегу, неподвижно, но явно были живы. Их рты были завязаны кусками какой-то грязной материи. Рогорн знал, что иногда зверолюды брали пленных, но не на обмен или для того, чтобы превратить в рабов, а в качестве живого обеда… Но тут… Тут дело было явно в чём-то другом… Ведь в таком случае почему бросили тело Гуннара?
Рогорн почувствовал как внутри что то укололо сердце... Гуннар был хвастун, но при этом совсем не плохой парень... И такой смерти он точно не заслужил... Юноша сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Всё в нём требовало броситься вниз с ножом, и разить им врагов мстя за убитого товарища… Но разум понимал, что это самоубийство. Он был один… А потому должен был ждать…
И тут он увидел то, чего явно не ожидал увидеть… Человек. В тяжёлой меховой шубе, с капюшоном, скрывающим лицо. Он появился с другой стороны огромного костра, вышагивая твёрдо и уверенно… А зверолюды… слушались его. Подчинялись. Они опускали головы, когда он говорил, ждали приказов. Это подчинение было не просто формальностью — это было настоящее признание власти. Рогорн медленно скользил взглядом по лагерю, стараясь не упустить деталей. Ему казалось, что едва заметный хруст снега под его телом, в том месте, где он лежал, эхом разносится вокруг, даже если в реальности был едва слышен. Он точно осознавал, что одно неосторожное движение — и всё потеряно.
По большому счёту он выполнил свою задачу. Он их выследил. Теперь можно было отползти подальше и ждать помощь. Но... Он должен был наблюдать... Должен был понять, что здесь происходит...
Зверолюды замерли перед человеком в капюшоне, их дыхание клубилось в морозном воздухе, смешиваясь с дымом. Огонь бросал на их плоские морды пляшущие тени, превращая их в настоящих демонов. Внезапно один из зверолюдов приблизился к человеку, неся какой-то длинный свёрток из шкур. Тот принял подношение и развернул, после чего Рогорн увидел... Посох. Длинный, массивный, явно искусной работы, увенчанный странным чёрным кристаллом на конце. При виде этого предмета у Рогорна по спине пробежал холодок. Он никогда прежде не видел Осколков Хаоса, но нутром понял — это именно он. Внушительный, как будто вросший в древко, он словно поглощал свет костра, делая его зловеще-тусклым. В самом воздухе вокруг посоха было что-то неестественное — он вибрировал, словно был живым.
Человек замер на мгновение, затем медленно поднял руки и, одним резким движением, сбросил с себя меховую шубу. Она рухнула в снег, поднимая облако белых хлопьев, а он остался стоять, обнажённый по пояс. Даже сквозь мерцающий свет костра было видно, что его тело покрыто странными татуировками — линии, узоры, неизвестные символы, пересекающиеся и образующие сложный рисунок. Они покрывали его спину, плечи, змейкой оплетали его руки, доходя до самых ладоней. Эти знаки будто жили собственной жизнью — их очертания слегка изменялись под бликами пламени, создавая иллюзию, что они двигаются сами по себе.
Человек медленно опустил конец посоха осколком Хаоса вниз, и начал двигаться, чертя на снегу замысловатые узоры. Каждое движение было неспешным, но точным, словно он следовал заранее выученному ритуалу. Его голос, сначала почти неслышный, постепенно набирал силу. Это был не обычный язык, это был монотонный, затягивающий распев, звуки которого казались чуждыми этому миру. Эти звуки не просто резонировали в воздухе — они проникали внутрь сознания, вызывая в душе странное ощущение тревоги и одновременно неизбежности происходящего.
Рогорн ощутил, как воздух вокруг стал густым, вязким, словно сам мир задерживал дыхание в ожидании. В тот же момент татуировки на спине и руках человека начали мерцать странным багровым свечением. Свет костра внезапно начал менять свой оттенок. Из ярко-оранжевого он вдруг сделался словно бы голубым...
В то же время багровое свечение татуировок неизвестного человека становилось всё ярче, переливаясь, пульсируя, будто отвечая на ритуал. Узоры, нанесённые на кожу, оживали, мерцая, извиваясь, как змеи, будто высвобождая заключённую в них энергию. Линии складывались в новые, невообразимые символы, которые тут же исчезали, растворяясь в хаосе узоров.
Осколок Хаоса на конце посоха вспыхнул в унисон с татуировками, испустив тёмное, зловещее сияние. Оно не освещало пространство вокруг, а наоборот, словно поглощало свет, вытягивая из окружающего мира последние капли привычной реальности. Рогорн почувствовал, как внутри него поднимается страх, холодный, липкий, заставляющий кровь стынуть в жилах. Было ощущение, будто что-то древнее и могущественное пробуждается, медленно, но неумолимо, раздвигая завесу между мирами.
Зверолюды, сидевшие вокруг костра, начали низко урчать, прижимаясь к земле. Они ощущали приближение чего-то, что превосходило даже их природную жестокость. Казалось, что даже ночь замерла, прислушиваясь к зловещему ритму ритуала. Что-то пробуждалось здесь, среди этого ночного леса… И это что-то требовало крови…
Рогорн лежал на животе, вжимаясь в снег, затаив дыхание, пока его грудь медленно поднималась и опускалась. Воздух был ледяным, обжигал лёгкие, но он не шевелился. Вдалеке, в мерцающем свете костра, таинственный человек в тёмном плаще вонзил посох в снег, как метку, как печать чего-то неизбежного. Затем, не торопясь, он повернулся к детям. Шаги в снегу — тяжёлые, мерные. Он подошёл к пленникам и без всякой церемонии вытащил одного из них за шиворот, словно старый охотник, вытаскивающий добычу из силков. Связанный по рукам и ногам мальчик забился, пытаясь вырваться. Он не выл, не плакал, и сквозь его рот, плотно затянутый тряпкой, раздавалось лишь яростное рычание.
Рогорн узнал Бранта.
Брант дёргался, пока незнакомец волок его. Ноги паренька скользили по обледенелому насту, но путы держали его крепко. Человек действовал размеренно, без спешки, без суеты, с неотвратимостью охотника, которому некуда торопиться. Свободной рукой он потянулся к поясу, и в отблеске костра блеснуло лезвие. Короткий черный клинок, словно бы сделанный из обсидиана, изогнутый, словно звериный коготь. Не оружие воина — инструмент жреца, или колдуна... Вязкая тьма на его поверхности блестела, будто чернильная кровь. Клинок скользнул по горлу мальчишки... Глухой хрип, и кровь толчками вырвалась наружу, заливая снег тёмными пятнами. Рогорн, скованный ужасом, видел, как её всплески, падая на начертанные линии, вспыхивали багровым светом. Символы словно ожили. От того места, где на линии начертанные на снегу пролилась кровь Бранта, начало распространяться странное багровое свечение. Холодный пот выступил на спине Рогорна. Это не было простым убийством. Это было жертвоприношение. Что-то, спрятанное за гранью человеческого понимания, впитывало кровь, поглощало её, насыщалось. Воздух наполнился странным, густым запахом — смесью железа, палёной шерсти и чего-то иного, чего-то древнего, чего то, что не должно было существовать.
Зверолюды разразились жутким воем и рычанием, их глотки разрывали звуки, полные первобытного страха и одновременно восторга. Они не просто рухнули ниц — они припали к земле, сжались в комки, раскинув лапы в покорном жесте. Их дыхание, рваное и тяжёлое, сливалось с дымом костра, а когти судорожно цеплялись за снег, будто пытаясь ухватиться за что-то неосязаемое.
Человек в плаще не обращал на них внимания. Без лишних церемоний он отбросил тело Бранта, как сломанную игрушку, и оно рухнуло в снег, продолжая орошать его кровью. Человек развернулся, и снова направился к детям. Медленно, уверенно, следуя заранее продуманному порядку, а его тень, вытягиваясь, извивалась по снегу, будто живая, предвещая неизбежность.
Он не спешил. На его бесстрастном лице не было ни триумфа, ни злорадства. Лишь безразличная, мрачная уверенность. Рука колдуна потянулась вперёд и ухватила новую жертву...
Бьянка...
Девочка дёрнулась, словно тряпичная кукла, её тонкие запястья дёргались в бесполезных попытках вырваться. Её глаза, огромные, полные ужаса, блестели в свете костра, но она не могла закричать. Кляп заглушал любые звуки, и лишь её судорожное дыхание выдавало отчаяние.
Рогорн почувствовал, как что-то внутри него внезапно разорвалось, словно натянутая до предела струна, лопнувшая с резким звуком. Волна ярости, слепой, необузданной, захлестнула его, вытесняя страх, заглушая здравый смысл. Он вскочил, сам не понимая, что делает, всё его существо охватил один-единственный порыв. Мир перед глазами дрогнул, превратившись в размытое пятно из снега, огня и тёмных силуэтов.
Грудь разорвал крик — звериный, дикий, полный боли, гнева, отчаяния. Он вырвался из его горла с такой силой, что даже зверолюды на мгновение замерли, оторвав морды от снега, а человек в плаще едва заметно наклонил голову, прислушиваясь. Но Рогорн уже летел вниз, нёсся по склону, словно буря, не замечая ни скользкого льда, ни веток, что хлестали по лицу, раздирая кожу. Он почти не чувствовал холода — только холодную рукоять ножа в своей руке, только бешеный стук крови в висках. Только желание убивать! Ноги теряли опору, проваливались в рыхлый снег, но он лишь ускорялся, подчиняясь одной-единственной цели. Вокруг него мир был сгустком белого, огненного и чёрного — снег, костёр, тени. Каждый его шаг был безрассудством, каждый толчок вниз приближал его к смерти, но он уже не мог остановиться. Ледяной воздух врывался в лёгкие обжигающими рывками, глаза горели, но взгляд был прикован только к одной точке — к фигуре человека в плаще, что держал Бьянку. К его проклятой руке, вцепившейся в ворот девочки. Это было больше, чем порыв. Больше, чем отчаяние. Это было единственное, что он мог сделать. Это было безумие. Но он не мог поступить иначе... Всё происходило, словно в замедленной съёмке. Рогорн видел, как глаза незнакомца устремились к нему. Наверное, все зверолюды так же вперили в него свои жёлтые, пылающие жаждой крови взгляды, но сейчас он мог видеть только глаза странного человека... Жуткие глаза... Они были чёрными, словно сама ночь... Ни белков, ни радужки, одна сплошная тьма... И эта тьма смотрела... Смотрела на него...
Всё это продолжалось не более чем время, достаточное, чтобы сердце смогло сделать один удар... Рогорн бежал вперёд, хотя сейчас всё его движение казалось ему ужасающе медленным... Так, словно это бывало во сне. Ему казалось, что он движется не быстрее мухи, угодившей в вязкий кисель... А затем... Безо всякого напряжения, и с абсолютной непринуждённостью, незнакомец резко вскинул руку в его сторону. Это был не жест угрозы, не предупреждение — это был приговор.
В ту же секунду мир вокруг словно треснул, воздух сгустился, стал липким, вязким... А затем что-то невидимое обрушилось на него с чудовищной силой, сбивая дыхание. Его тело дёрнулось, ноги предательски подогнулись, но он не упал... Вместо этого, он вдруг завис в воздухе, едва касаясь носками сапог снежного настила. Огромная невидимая сила сдавила горло, словно безжалостные тиски. Он попытался вдохнуть, но лёгкие не слушались — воздух словно перестал существовать. Перед глазами замелькали чёрные пятна, голова наливалась тяжестью. В висках бешено пульсировала кровь, ударяя ритмом боевого барабана, оповещающего о начале конца. Мир вокруг рассыпался, его края становились размытыми, костёр превратился в нечто призрачное, мерцающее. Только одно ощущение оставалось пугающе реальным — ледяная, немилосердная хватка, удерживающая его над землёй, и не дающая дышать. И несмотря на всё это, он видел чёрные глаза незнакомца... Видел, как тот склонил голову глядя на него, словно учёный, наблюдающий за умирающим насекомым под стеклом.
В этот момент Рогорн со всей явственностью вдруг осознал, что сейчас он умрёт. Однако в большей степени испытал не страх. Ему вдруг стало невероятно обидно, что это произойдёт вот так... Глупо... Он даже не сможет дотянуться до своего врага... Не сможет даже попытаться вступить с ним в бой, пускай и заранее обречённый на поражение... Его попросту сотрут с лица земли, даже не позволив взмахнуть оружием. Он не сможет нанести даже отчаянный, бесполезный удар, ибо просто не прорвётся к врагу достаточно близко. Его уничтожат издалека, как никчёмную букашку, не заслуживающую даже настоящей схватки. Эта потусторонняя сила сожмёт его горло ещё сильнее, медленно, безжалостно, лишая даже самого права на крик. Его смерть будет тихой, незаметной, и никто не вспомнит, как именно он пал — только этот колдун, человек с глазами, в которых живёт сама тьма, будет знать, что уничтожил его так же легко, как ветер гасит свечу.
Рогорн вдруг он вспомнил о Руне. Всё же хорошо, что он не позволил ей идти с ним. Пусть она приведёт помощь. Да, его уже не спасти, да и ребят, наверняка, тоже. Но этот человек, этот убийца с чёрными глазами... Он ответит за содеянное. Ибо, какой бы силой он ни обладал, среди воинов его народа найдутся те, кого благословила великая Сейдар, и которым не страшна никакая тёмная магия. Они придут, и тогда этот злой колдун заплатит за всё, что совершил.
Но тут что-то произошло. Сквозь шум крови в ушах до Рогорна вдруг донёсся странный звук, похожий на рёв... глубинный, вибрирующий, пробирающийся сквозь каждую клетку тела. Он был таким мощным, что казалось, будто сами горы содрогнулись в ответ.
Сила, сжимавшая его горло и удерживающая над землёй, внезапно исчезла. Мир, который только что сжимался в чёрной тьме, снова вспыхнул красками. Рогорн рухнул вниз, ударившись спиной о снег, и вдохнул так жадно, что грудь пронзила боль. Воздух, которого ему так не хватало, ворвался в лёгкие, обжигая ледяным холодом и даруя жизнь. Едва отдышавшись, он сел и увидел, что зверолюды больше не смотрят на него. Взгляды их метались по сторонам, страх и неуверенность исказили их звериные морды. Даже колдун с чёрными глазами утратил свою пугающую невозмутимость — он вцепился в свой посох, и медленно пятился спиной к костру, словно надеясь, что тот защитит его от внезапной неведомой угрозы.
Рогорн ещё не успел осознать, что происходит, как рёв повторился. На этот раз он был гораздо громче, ближе, почти над самым ухом. А затем, с оглушительным треском ломаемых кустов, на поляну влетело нечто огромное... Рогорн не сразу осознал то, что увидел. А когда осознание всё же пришло, то оно на мгновение заставило его сердце буквально остановиться. Ведь на поляну ворвался не абы кто... Это был скальный медведь — чудовищной силы и размеров зверь, почти в два раза крупнее любого медведя, которого он когда-либо видел. Его огромные лапы рвали землю, оставляя глубокие вмятины в снежном покрытии, а из-под густой тёмной шерсти, покрытой инеем и льдом, проступали мускулы, как у живой горы. Каждое его движение было демонстрацией того, какая сила скрыта в этом звере. Вокруг него словно взрывалась сама земля! Скальный медведь был огромен, однако, несмотря на свои размеры, он был невероятно быстр! Он ворвался в группу зверолюдов, сметая всё на своём пути. Одна из покрытых шерстью человекоподобных тварей была буквально вдавлена в снежный покров одной из лап, и Рогорн даже с расстояния услышал треск её костей. Вторая гигантская лапа, увенчанная острыми когтями, ударила второго зверолюда так сильно, что тот полетел в сторону, будто тряпичная кукла, и с треском врезался в ближайшее дерево. Когти медведя, как стальные лезвия, уже вырывали куски мяса и плоти из других покрытых шерстью обитателей обратной стороны Северного Предела. Зверь метался по поляне огромными прыжками. Его челюсти с ужасающей скоростью разрывали тела, не обращая на тычки копий и удары каменных топоров. Из пасти вырвался яростный рёв. Медведь не останавливался, не смотрел на уничтоженных зверолюдов, его глаза горели, как угли, полные ярости и силы. Он рванулся в сторону костра, пробив барьер из огня словно тараном снёс колдуна который за ним прятался. Его тело прошло через огонь, разметав костёр в разные стороны. Искры и горящие головни с шипением разлетелись во все стороны, но медведь даже не замедлил своего шага. Искры пламени отскакивали от его шерсти как вода от скалы.
Зверолюды, ошарашенные атакой, пытались оказать подобие сопротивления, но это было бессмысленно. Медведь вырывал из них жизнь с каждым ударом. Один из зверолюдов, вооружённый кривым длинным копьём, попытался вскочить медведю на спину, совершив невероятно высокий прыжок, но медведь неожиданно развернулся и перехватил того челюстями прямо в полёте, перекусив пополам. Другая лапа мощным ударом разорвала когтями живот ещё одному зверолюду, разбрасывая внутренности по снегу и сея среди покрытых шерстью пришельцев из-за гор ещё большую панику. Никто не мог сдержать такую ярость, такую мощь. Они падали один за другим, их тела разрывались, а медведь продолжал свой безумный танец разрушения. Снег был окрашен в яркий алый цвет, огонь рассыпался искрами, а в воздухе стоял запах дыма и крови. Медведь сделал последний удар — когти впились в грудь зверолюда, и тот сдавленно захрипел, прежде чем безжизненно рухнуть в снег. Его тёмная кровь быстро растекалась, впитываясь в белое покрывало леса. Поляна стихла, казалось, что даже ветер на миг прекратил своё завывание, поражённый случившимся.
Рогорн, всё ещё тяжело дыша, ощутил странное движение краем зрения. Он повернул голову и увидел: среди разбросанных тел одно все ещё шевелилось. Колдун...
Человек, подчинивший зверолюдов своей волей, теперь был сломлен. Он корчился на снегу, оставляя за собой кровавый след — обе его ноги были перебиты, и он полз, отчаянно пытаясь убраться прочь. Его лицо исказилось от боли, а глаза... Теперь они были вполне обычными.. Человеческими.. И в них застыл ужас..
Медведь, почуяв движение, остановился. Его исполинская туша неторопливо развернулась, и он медленным, тяжёлым шагом двинулся к поверженному человеку. При этом, он полностью проигнорировал связанных детей, не обратив на них ни малейшего внимания. Колдун, заметив приближающуюся смерть, резко поднял руку. Его пальцы задрожали, с губ сорвались пронзительные, ломающиеся слова. Это могли быть заклинания, мог быть проклятый язык древних сил, но чем бы оно ни было... Оно не сработало. Медведь не остановился, и даже не замедлил свой шаг. Колдун продолжал вытягивать руку, выкрикивая заклинания, его голос пронзал воздух вибрациями все большей паники и отчаяния, но какими бы тайными силами он не обладал, очевидно сейчас они покинули его. Возможно причиной тому были разорванные линии рисунков на снегу, а может быть уничтоженный костер, фрагменты которого тлели вокруг. А может быть боль от сломаных ног не давала человеку обрести нужную концентрацию... Рогорн не знал. Но зато одно он знал сейчас точно. Колдуну, который оборвал жизнь Бранта - сейчас настанет конец. Причем конец весьма болезненный. Так оно и случилось.
Когда колдун был всего в нескольких шагах, зверь вдруг замер, тяжело выдохнул, и затем с глухим рёвом рванулся вперёд. Его лапа, тяжёлая, как валун, опустилась на грудь колдуна, вдавливая его в снег. Воздух разорвался от треска ломающихся костей — рёбра хрустнули одно за другим, словно сухие ветки, а изо рта человека вырвался захлёбывающийся хрип. Его тело дёрнулось, судорожно пытаясь высвободиться, но это лишь усугубило его страдания. Медведь поднял лапу и снова обрушил её с сокрушительной силой. Грудная клетка колдуна сплющилась, его плоть треснула под нечеловеческим давлением, и изо рта хлынула кровь, тёмная и густая. Он пытался сказать что-то — возможно, проклясть зверя, но только хриплые пузырьки крови вырывались из его искривленных губ.
Зверь не остановился. Он разявил челюсти сомкнув их на плече колдуна. Раздался мерзкий влажный звук разрываемой плоти. Медведь рывком вырвал плече человека вместе с рукой, отшвырнув в сторону, Колдун издал сдавленный хрип, но и этот звук оборвался, когда огромные клыки сомкнулись обхватив его голосу целиком. Одним мощным движением зверь обезглавил тело, оставив в предсмертных конвульсиях трястись в окровавленном снегу.
Рогорн, тяжело дыша, пытался осознать произошедшее. Его руки дрожали, тело покачивалось от усталости и шока, но глаза всё ещё оставались открытыми. В груди колотился глухой, болезненный ритм, воздух в лёгких жёг, как раскалённый уголь. Он не мог отвести взгляд от поляны, превратившейся в месиво из растерзанных тел, изломанных костей и пылающих углей. Запах крови, копоти и горящей плоти висел в воздухе, тяжёлым, липким одеялом накрывая его сознание. Но тут его внимание привлекло новое движение. Едва уловимое, лёгкое, но будто прорезающее густую, мрачную атмосферу поля битвы. На фоне умирающего огня появилась новая фигура. Она была не велика. Гораздо меньше медведя... Это была Руна...
Она шагала неспешно, бесшумно. Её длинные волосы трепетали в слабом порыве ветра, мягкие пряди касались лица, а в её взгляде не было ни страха, ни сомнений. Только спокойствие, словно всё произошедшее было чем то само собой разумеющимся. Она двигалась прямо к медведю, и тот, до этого момента олицетворявший разрушение и смерть, вдруг изменился. Его массивное тело дрогнуло, напряжённые мускулы расслабились, когтистые лапы медленно подогнулись, опуская огромное тело в снег. Скальный медведь склонил голову, испуская глубокий, глухой выдох, и легонько ткнулся мордой в землю у ног девушки. Это была покорность. Полная, безоговорочная. Руна, не проявляя ни мгновения колебаний, опустилась рядом с ним и провела рукой по его грубой, тёплой шерсти. Её губы едва заметно шевельнулись, тихие, почти не слышимые слова растворялись в морозном воздухе. Медведь слушал. Его дыхание стало ровным, глубоким и умиротворенным. Затем, так же медленно, зверь поднялся на лапы. Он задержался на мгновение, бросая последний взгляд на Руну, его тёмные, бездонные глаза сверкнули в тусклом свете, а затем он развернулся и тяжело заковылял в ночную чащу, исчезнув во мраке.
----------------------------------------------
(друзья, просьба читать книгу в формате подписчика, только в этом случае ваше прочтение зачтется, и поможет развитию данной книги и вселенной)
Читать Главу 6
Перейти в начало книги