«Раньше он смеялся, когда я проливала вино, — подумала она, глядя на старое пятно на скатерти. — И сказал, что такую "красоту" не нужно слишком тщательно отстирывать. А теперь он меня даже не замечает. Или делает вид, что не замечает».
Они сидели за обеденным столом, который когда-то был символом их единства. Теперь же между тарелками с остывшим супом лежала тишина, густая, как туман. Анна переводила взгляд с замысловатых узоров от вина на скатертина его руки — те самые, что раньше согревали её плечи, а теперь механически вращали ложку.
— Передашь соль? — спросила она вслух, нарочито громко, будто проверяя, слышит ли он её вообще.
Марк вздрогнул, словно разбуженный.
— Конечно, — протянул он банку, не поднимая глаз от тарелки.
— Спасибо, — Анна намеренно коснулась его пальцев. Он отдернул руку, будто обжегся.
«Почему это так больно? — пронеслось у неё в голове. — Мы же всё ещё здесь. Мы едим, спим, дышим в одном ритме. Но это как играть в спектакле, где забыли слова».
***
Их дом напоминал музей: диван, купленный в год свадьбы, фотографии в рамках, где они улыбались на фоне моря. Анна остановилась у снимка с Байкала.
— Помнишь, как мы заблудились тогда в лесу? — не удержалась она.
Марк, листавший газету на кухне, замер.
— Да… Ты тогда кричала, что медведи нас съедят, — ответил он после паузы. Голос звучал плоско, как заученная реплика.
— А ты сказал, что будешь моим щитом, — она засмеялась, но смех оборвался.
— Анна, — он положил газету, — нам нужно…
— Не надо, — перебила она, испугавшись слова «поговорить». — Я просто вспомнила.
«Щит. Теперь он защищается от меня», — подумала она, закусывая губу.
***
По субботам они всё ещё ходили к общим друзьям. На вечеринке у Кати и Ильи Марк обнял её за талию, как предписание этикета.
— Вы — эталон семьи! — восхитилась подруга. — Десять лет вместе, и всё как в первый день!
Анна засмеялась, слишком звонко:
— О, мы просто мастера масок и маскировки!
Марк напрягся.
— Шутишь? — спросил он, натянуто улыбаясь.
— А ты не заметил? — она повернулась к нему, и маска на миг сползла.
В такси по дороге домой он спросил:
— Зачем ты это сказала?
— Потому что это правда, — выдохнула она. — Мы же не живём, Марк. Мы существуем.
Он отвернулся к окну:
— У всех так. Это… этап.
— Какой этап? — голос её задрожал. — Этап до смерти?
Молчание. Водитель прибавил громкость радио.
***
Однажды утром Анна нашла его дневник, случайно оставленный на кухне. На последней странице стояло: «Лгу ей, что всё в порядке. Лгу себе, что ещё можно исправить. Но как исправить то, что даже не сломалось? Оно просто… заржавело».
Она закрыла тетрадь, будто прикоснулась к оголённому нерву. В тот вечер, готовя ужин, разбила тарелку — осколки рассыпались по полу, как их общие годы. Марк бросился помогать.
— Не надо! — крикнула она, отстраняясь. — Я сама.
— Почему ты всегда отталкиваешь меня?! — вырвалось у него.
— Потому что ты не со мной! — она встала, сжимая в кулаке осколок. — Ты где-то там, в своей голове, где я не могу до тебя добраться!
Он смотрел на кровь, сочащуюся у неё между пальцев.
— Прости, — прошептал он.
— За что? — она рассмеялась горько. — За то, что мы стали чужими? Или за то, что притворяемся, будто это нормально?
«Скажи, что я ошибаюсь, — молила она про себя. — Скажи, что мы сможем это пережить».
Но он молчал, собирая осколки.
***
На следующий день он уехал в командировку. Анна бродила по квартире, останавливаясь у окна.
— Деревья засохли, — пробормотала она, глядя на саженец, который они посадили в день переезда. — Мы забывали их поливать.
Вечером он не позвонил. Она набрала номер, но положила трубку, не дождавшись гудка.
— Трус, — прошептала себе, — ты боишься услышать, что он уже не спросит: «Ты как?».
В шкафу, складывая вещи в чемодан, она нашла шарф — синий, с неровными петлями. Он связал его ей зимой, когда у неё был грипп.
— Ужасно, — смеялась она тогда, закутавшись в колючую пряжу. — Но я никогда его не сниму.
— Тогда я свяжу тебе ещё десять, — целовал он её в макушку.
Теперь шерсть колола пальцы, но она прижала шарф к лицу, вдыхая запах прошлого.
— Глупо, — сказала вслух пустой квартире. — Мы умерли, а я всё ещё храню реликвии.
***
Он вернулся через неделю. Увидев чемодан у двери, замер.
— Я съеду на месяц. Или… навсегда, — сказала Анна, не поднимая глаз.
— Ты нашла кого-то? — спросил он, и в его голосе прорвалась дрожь.
— Нет. Но я нашла себя. Ту, что ещё может дышать.
— А я? — голос его сломался. — Я что, не пытался?
— Ты пытался молчать! — она впервые закричала. — Мы превратили нашу жизнь в тихий ад! Мы даже не ругались, Марк! Мы просто… гнили заживо!
Он сел на пол, прижавшись лбом к стене.
— Я боялся, — прошептал он. — Боялся, что если заговорю, ты уйдёшь.
— А я боялась, что если заговорю, ты останешься из жалости.
Она взяла чемодан.
— Прости, — сказала он в спину.
— Мне тоже жаль, — ответила она. Не уточнив — за что.
***
Когда дверь закрылась, Марк подошёл к окну. Внизу Анна шла, не оглядываясь. Снег таял на её щеках, смешиваясь со слезами.
«Почему сейчас? — думала она, ускоряя шаг. — Почему мы позволили всему зайти так далеко?»
Он наблюдал, как её силуэт растворяется в толпе.
«Мы думали, что любовь — это вечный двигатель, — пронеслось у него в голове. — Но оказалось, её нужно кормить словами. А мы молчали».
Они ещё не знали, что через год он встретит студентку-художницу, которая будет рисовать его без масок, а она — писателя, влюблённого в тишину. Но в ту минуту боль была острой и в то же время чистой, как зимний воздух.
Впервые за долгие годы они дышали полной грудью.
✅ Дорогие читатели, если вам понравился рассказ, поставьте лайк, и подпишитесь на наш канал. Уверяем, мы сможем вас еще удивить и порадовать новыми авторскими историями.