ТРАНСГУМАНИСТ.
(отрывок)
В стране был грандиозный праздник. Воссоединение состоялось, теперь всякое притязание на территории — это уже нападение на Россию.
Значит, мы сможем задействовать свою армию, бросить на защиту все свои силы. На работе заговорили: ну наконец-то, ведь мы еще даже и не начинали, так говорил и президент.
Счастливый Чебурашкин бегал и всё говорил, какой Путин молодец.
Это его «а мы ещё и не начинали» было страшнее, чем «позовите мне прокурора».
У Эдуарда появилось предчувствие чего-то страшного, того неминуемого, что было должно произойти. Он не верил в чёрную кошку, гороскопы и судьбу, но предчувствие беды охватило его и не отпускало. В интернете заговорили о мобилизации.
По телевизору говорили, что не будет, они делали это так уверенно, как и тогда, когда говорили, что мы не нападём.
А ВСУ «Хаймерсами» разбили мосты на Днепре, связывающие два берега, и отрезали Херсон от поставок продовольствия, горючего и оружия. По телевизору говорили, что всё это ерунда и никак не скажется на нас. По всему Херсону висели плакаты: «Херсон — русский город, Херсон с нами навсегда».
И вдруг за одну ночь наши переправляются по понтонам через Днепр и оставляют город.
По телевизору рассказывают о блестяще проведённой операции, ведь защищать город — это гибель наших парней, а в сложившейся обстановке лучше поберечь их жизни.
На следующий день в раздевалке было полное молчание, даже Чебурашкин ничего не говорил.
Повестку принесли в этот же день. Мастер велел Эдуарду зайти в военно-учётный стол, который был при заводе, для уточнения данных.
По дороге он встретил Чебурашкина, который тоже шел туда. Там майор и две красивые девчонки вручили им повестки и велели расписаться за них в журнале, предупредив об уголовной ответственности.
Придя на рабочее место, Эдуард подошел к мастеру. Тот куда-то позвонил и сказал, чтобы он прошел в отдел кадров для оформления всех бумаг.
- Тебя не уволят, — успокаивал он, — вернешься на старое рабочее место. И пожал руку. И уже от себя, с другой интонацией, добавил: «Ну удачи тебе, возвращайся живой, мы тебя ждем, ты нам нужен».
Эдуард работал на прессах штамповщиком. Штамповщики были нужны всегда. Даже в треклятые девяностые. Все эти года на заводе платили минималку плюс переработки. Выходило неплохо, восемнадцать тысяч на руки. Такую же цифру назвал и Владимир Путин, он говорил, что они — средний класс. Там было все дороже, а у нас в перешлёте по паритету выходило - вполне приемлемо.
В раздевалке тогда Чебурашкин кричал: «А что, смотрите, машина есть у каждого, все в домах живём своих, а они там под мостами ночуют, хорошо, что там тепло».
В это время по телевизору рассказывали, как тяжело платить ипотеку там.
Да, дома и квартиры были практически у всех, особенно у взрослого поколения. Многие жили семьями. Это когда сын с женой и детьми вместе со своими родителями. Свои дома в большинстве своем были похожи на сараи. Основная масса их была построена при Брежневе, да-да, это когда «С легким паром» показывали.
Машины были тоже после третьего перекупа. Российские «Лады» выглядели убогонько на фоне западного рынка. Хорошо, что пришедшие французы сделали «Весту». Она выглядела достойно. На нее и работали на заводе.
Эдуард мысленно послал мастера, он делал это часто, вообще, чтобы тот ни говорил, хорошего от него не ждали. Даже когда не было работы, надо было убираться в цехе. Рабочий не должен сидеть, он должен постоянно что-то делать, чтобы оплатили часы. Потом начальнику цеха приходилось еще и бегать оформлять уборку, которую могли и не подписать.
Эдуард шел между прессами и вдруг понял, он любит этот завод, он проработал здесь всю свою жизнь. Как пришел с армии, так здесь и работал. Он даже смирился с прибавкой пяти лет до пенсии.
Но этот удар судьбы его полностью скосил, такого он не ожидал даже в своих самых кошмарных снах.
Дома он сразу не стал говорить жене про повестку. Она, придя с работы, как всегда, рассказывала новости. Которые заключались в том, что на работе говорили.
Обычно это были сплетни, но иногда бабки, говорили и о политике, это всегда было интересно ему. Его всегда интересовало, что простые люди между собой говорят.
Они же не думают о генах и белках, вместе с маркерами старения .
А уборщицы в поликлинике были в большей своей части далеко на пенсии.
Машуле было уже за семьдесят.
Однажды уволившейся и ужаснувшейся новой реальностью - на пенсии дома было делать нечего. И еле потом устроившейся назад, с трудом тянувшую груз непростой работы.
Конечно, у этих женщин было отменное здоровье, старческие болезни их не донимали.
Редкое сочетание генов долголетия. Коллектив сложился не случайно, это естественный отбор привел их всех сюда, думал Эдуард, рассеяно слушая рассказ жены.
— А мобилизованным будут платить такую же зарплату, — неожиданно перевела она, так, что Эдуард вздрогнул, выпал из потока своих мыслей, вспомнил свою действительность. Сердце его сжалось, он не знал, что делать. Хотелось упасть в объятия жены и заплакать, как в детстве плакал на груди своей матери.
-Они там будут во второй линии. Просто рыть траншеи.
-А зачем во второй линии рыть траншее? Пошутил он.
-Так, на всякий случай. Сейчас и на передовой никого не убивают.
После этих слов Эдуард подавил в себе желание оказаться на ее груди.
Но и сказать о повестке не смог, боялся разрыдаться.
Весь вечер он ходил из угла в угол и придумывал стихотворение, пытаясь в рифме выразить свои чувства.
Я знаю, ты меня забыла, кутила и не ждала.
Ждала лишь денег, а вовсе не наград.
Ты как восход луны над черным небом.
Ждала меня в гробу, а я назло тебе приполз.
Глаза слепы, безногий и без лица.
Оно теперь не плачет и не смеётся.
Зато живой, что может быть дороже.
До боли губы закусив, пронзаю криком лед.
Ты дал мне счастия тебя не видеть.
Ну дай мне силы тебя еще терпеть.
Потом он удовлетворенно сел и все это записал. Вышел в зал, где жена смотрела телевизор, и сказал про повестку.
Она встала и серьезно посмотрела ему в глаза: «Ты сейчас прикалываешься?»
Эдуард чуть не плакал, она была у него одним родным существом на свете. Он не хотел ее оставлять, хотел, чтобы она его пожалела.
Она поняла, он не шутит, обняла его и погладила по вздрагивающей от всхлипов спине:
«Ну ничего, ничего с тобой не случится». Про деньги она сразу как бы позабыла, но ее глаза засветились, и она захлопала на кухне, голос у нее стал очень нежный.
По телевизору говорили, как плохо в Европе, яйца подорожали, хлеб в Америке стоит неподъёмных денег, а в Англии перестали мыться в душе, экономят газ, которого теперь им не хватает.
На Украине вообще творилось сущее безобразие. Там людей хватают на улицах, бьют и отправляют силой на фронт. Украинцы массово дезертировали и сдавались в плен. Война должна была скоро кончиться нашей победой. НАТО проиграло, наши калибры не давали их наемникам покоя, находя их в любой точке страны.
Когда легли спать, она полезла к нему, но он, отвернувшись от нее к стене, лежал и думал. Мысль была одна: что делать?
Если раньше у него в голове и возникал такой вариант, то он серьезно его не воспринимал.
Тогда он думал, что сразу в военкомате откажется, скажет: война несправедливая, он пацифист и не пойдет на фронт.
Лучше сядет в тюрьму.
А сейчас понимал, что не сможет сделать такое громкое заявление, да и кто его будет слушать, найдут меры воздействия. Из тюрем сейчас тоже всех гонят на фронт.
В так называемый ЧВК «Вагнер». А это, считай, штрафная рота, хотя сейчас про них говорили «Шторм зет». Отсидеться не получится, не те времена, нянчиться сейчас с ним не будут.
Он вспомнил армию, ему надо было служить всего год, но тогда всех массово загоняли на контракт, а это целых три. Тогда он поддался на уговоры, мать тоже была не против. Работы на гражданке не было, а там платили целых 12 тысяч.
Он думал, и время зря не пропадет, и можно будет накопить на машину. Иметь свою машину было его мечтой. В детстве все его ровесники гоняли на мотоциклах, а ему так и не купили. Он сам нашел старенький, долго его ремонтировал, а потом бросил, заклинило двигатель.
Он не любил вспоминать свою службу.
В роте, где он был, несколько дагестанцев захватили власть и всячески унижали сослуживцев, отбирали у них деньги. К тому же ему даже пришлось быть участником боевых действий. До этого их летом возили на учения в Капустин Яр. Там он стрелял из автомата, таскал миномет, освоил специальность гранатомётчика.
Позже стал водителем и все время пропадал в гараже, ремонтировал старенькие БТРы, новых не было. Армию стали перевооружать уже позднее.
Когда случился конфликт с Грузией, их за две недели до него пригнали в район Кавказа на учения. И они оказались в нужный час в нужном месте.
Он помнил ту ночь и горы и длинную их колонну от горизонта до горизонта, когда они прошли перевал. Тогда он тоже боялся, но вскоре успокоился. По ним не стреляли, лишь вдали слышались разрывы бомб и над головой стоял гул самолетов.
Прятаться тоже было невозможно, родные не поймут и не поддержат, а без них он не сможет скрываться. Придется идти, а там посмотрим, отказаться всегда успею. Он все равно не допускал мысли оказаться на фронте, это было выше его сил.
Пришедшая с работы жена была особо ласковой. Она пострянно хотела угодить, а его это особо злило, Эдуард напился.
И его немного отпустило, в голову пришли другие мысли. Теперь все казалось не таким страшным.
Статистика говорила, погибнут только несколько процентов, как при гриппе. Он же не боялся ковида,
верил в свой иммунитет. Это успокаивало, в конце концов и кирпич может с крыши упасть.
Он раньше боялся метеоритов. Чувствовал свою уязвимость от судьбы. А также молний, ему казалось, что она должна в него обязательно попасть. Теперь он не боялся даже самолётов, летящих над головой с бомбами под фюзеляжем. Не страшны были и ракеты с дронами, они нацелены не на него конкретно. А там будут бить по нему, а если передовая. И сердце опять сжималось от ужаса.
Хуже могла быть только атака, хотя ехать в колонне тоже очень страшно. В общем, если попал на передовую и бежишь незнай куда или туда тебя везут, шансов почти нет. Если только ранение, а по-другому, выжил сегодня, будет тебе и завтра. Ну это когда ещё будет, сначала учебка, а там посмотрим, нечего себя раньше времени накручивать, — решил он.
Эдуард женился после армии чисто по глупости. Как-то так всё получилось. Эта тупая еврейка очаровала его своими глазами.
Они у нее были чисто еврейские, таких глаз больше ни у кого не было. Он тоже ей приглянулся, своей покорностью. Она была невыносима, а он как будто этого не замечал. Когда она перебарщивала, он не приходил, и она начинала ему звонить и мириться. Эдуарду нужен был только секс, а Алла его сильно возбуждала, с другими у него плохо получалось.
А потом как-то всё закрутилось, она осталась без съемной квартиры и перебралась к нему. Потом он захотел сделать ей приятное и предложил замуж. Она согласилась. Накануне свадьбы они очень сильно поругались, она выкинула подаренное ей кольцо.
Мирились потом на полотне железной дороги, куда Алла успела добежать.
Когда у них родилась дочь, Эдуарда это очень напрягло. Он не хотел детей, по крайней мере сейчас.
Для себя он считал это вычеркнутыми годами из жизни, нужно было делиться своим комфортом.
С дочерью надо было сидеть, она постоянно плакала и у нее что-то болело. Все эти гонки по врачам и отказы в постели приводили его в уныние. Он начал считать, что жизнь кончена. Когда дочь умерла, он даже испытал какое-то облегчение, последние месяцы ее жизни очень сильно его вымотали.
Они были все в кредитах, а толку от этого не было.
После Алла вообще не хотела детей, говорила: «Я больше не переживу». Эдуарда это вполне устраивало, и они зажили тихой жизнью, без особых проблем.
Вечером, сидя за своим столом, всё обдумав, разложив свои воспоминания по полочкам, он, просматривая телеграм-каналы, читал новости.
Одно видео поразило его. Там показывали то ли склад, то ли бывший коровник, заваленный трупами, которые, как на конвейере, ложили в черные пакеты и упаковывали в стандартные ящики.
Ящики стояли около выхода ровными рядами, один лежал на другом.
Как солдаты в последнем строю, — подумал Эдуард.
И он опять впал в то состояние, когда надо писать стихотворение.
Это было единственным способом выйти из него. После написания стиха всегда наступала разрядка.
Эдуард достал тетрадку и написал:
Уж не отвечу больше Я.
Хотя стою на перекличке.
Майор посмотрит на меня.
А кто-то вспомнит кличку.
Опять стою в строю.
По нитке выровняли ряд.
Мы все окажемся в раю.
Весь наш штурмоотряд.
Сколочен ящик по стандарту.
За нами борт придёт.
Салют отдан солдату.
Теперь жена меня найдёт.
Потом перечитал и опять заплакал, роняя крупные слёзы на стол.
Когда легли спать, он хотел наказать жену и обделить ее последней лаской. Она сделав несколько попыток, сказала: «Как хочешь», — и отвернулась от него.
А он лежал и не мог заснуть, ему казалось, она спит мирным сном, и он снова плакал, прощаясь со своей такой прекрасной до этого момента жизнью.
Потом, не выдержав, всё-таки привлек ее к себе, и они любили друг друга половину ночи.