- Вот, Алеша, возьми-ка! - старушка-мать, утирая красные глаза платочком, стоит рядом, такая маленькая, худенькая. Снимает простой медный крестик на верёвочке, протягивает сыну.
- Да ты что, мам! Сколько говорил уже тебе: нет никакого Бога, выдумки это все, предрассудки! - хмурится Алексей.
- А ты надень, сынок, надень! - просит мать, - Веруешь али нет - это дело десятое. А ты возьми крест-то, мне так хоть спокойнее за тебя будет.
Алексей смотрит на нее с жалостью - сколько пришлось вынести этой хрупкой женщине за ее не такую уж и долгую жизнь! Семерых детей родила она мужу своему, Игнату Борисовичу, да вот, в живых только трое остались - два сына и самая младшая дочка, Зиночка.
Сестрёнке и года не было, как заболел отец. Тяжело болел, долго. Уж как билась мать, как старалась выходить его, да только все без толку. Помер отец, оставил ее с тремя детьми мал мала меньше.
Трудно было поднимать их одной, но замуж не пошла больше, хоть и звали - верность хранила Игнату своему, никого другого рядом и представить себе не могла.
И вот, вроде, все трудности позади, подросли сыновья, всю работу тяжёлую на себя взяли. Да и Зиночка по хозяйству помогает, и приберет, и сготовит, и со скотиной управляется ловко.
Только - только передохнула, порадоваться ещё толком не успела, что наладилась жизнь - война!
Второго сына нынче на войну провожает мать. Старший, Дмитрий, ещё в сорок первом ушел фрицев бить, да вот уже полгода ни строчки, ни весточки от него. Изболелась душа у нее за Митеньку, днями и ночами все молится, просит Бога сохранить кровиночку свою, сберечь от беды. От горя, от переживаний высохла вся, одна тень осталась.
А теперь пришел черед и Алексею встать на защиту Родины. А какой из него защитник? Дитё ещё совсем.
Это с виду только стоит высокий, широкоплечий, важный такой и гордый, что отправится на фронт, а в глазах - растерянность и страх. Боится парнишка, не знает, что ждёт его впереди. И стыдно ему за свой страх, и хочется скрыть его от всех - да только сжимает он сердце холодными, липкими своими пальцами, мешает дышать.
Все видит мать. От нее не утаишь. Протягивает она сыну свой нательный крест, лежит он на ее раскрытой дрожащей ладони, потемневший от времени, неказистый. Но верит она, что укроет крест материнский сына от беды, спасет, сохранит, поможет вернуться живым домой.
Вот Алексей махнул рукой, будто на что-то решившись, нагнулся к ней, подставив тонкую, совсем мвльчишечью шею.
- Ладно, мам, давай сюда свой оберег.
Осторожно, словно самую великую в мире ценность, надела мать крестик сыну на шею, не переставая тихо, одними губами шептать непонятные ему слова молитвы.
- Ты спрячь его, сынок, от чужих глаз подальше. Возле сердца держи, да смотри, не потеряй!
- Не потеряю, мам, сберегу! Ладно, пора мне. Жаль, с Зиной не успею проститься.
- Ступай, Алеша, ступай с Богом! - обнимает его мать, прижимает к себе, как маленького, - Бейся храбро, гони врага с нашей земли. А мы здесь за вас с Митей молиться будем.
Ещё долго стояла она на крыльце, глядя вслед уходящему все дальше и дальше сыну. Тихонько, так, чтобы никто не заметил, крестила его из-под накинутой на плечи шали.
Слезы уже не катились из глаз ее - все выплакала. И только молитва шла откуда-то из самой глубины души, и бедная женщина тихо-тихо шептала ее, едва заметно шевеля помертвевшими губами. И пусть смеются, пусть стыдят ее, да только верила она, что ничего нет на свете сильнее искренней материнской молитвы. Что поможет она ее сыновьям.
****
Солдат лежал на спине, широко раскинув руки, и смотрел в ясное голубое небо, раскинувшееся над ним. Вокруг грохотали взрывы, разлетались комья мёрзлой земли, но он ничего вокруг не слышал. Тонкая гимнастёрка, разорванная в области живота, пропиталась уже горячей к р о в ь ю, а она все продолжала струиться из раны, утекая куда-то вниз, в землю. А вместе с этими тёплыми алыми струйками по капле утекала и его жизнь.
И надо бы пошевелиться, попробовать подняться, позвать на помощь, дать знак, что живой - да вот только нет у него сил. Тело будто оцепенело, руки и ноги не слушались, а с пересохших губ не срывался даже слабый стон. Боли тоже не было - ушла куда-то, видимо, надоело ей мучить его. Вообще все чувства как будто исчезли. Осталось только это бескрайнее небо над головой, а больше ничего.
"Не спать! Нельзя спать! Закроешь глаза - больше не проснешься!" - убеждал себя Алексей, но мысли путались, силы покидали его, а веки стали такими тяжёлыми, будто налились свинцом.
Из последних сил вскинул солдат правую, не задетую осколками руку, нащупал на груди медный крестик, сжал в кулаке. И будто наяву услышал голос матери, взывающей к Богу, умоляющей его и всех святых уберечь сына, отвести беду.
- Господи, - неожиданно сам для себя прошептал Алексей, крепче сжимая в руке крест, - Если ты есть, если слышишь меня, помоги. Не для себя прошу, для матери. Не переживет она, если не вернусь.
Пальцы его разжались, веки сомкнулись. Последняя мысль промелькнула в затуманенном разуме: "Все, конец мой пришел!"
А дальше наступила темнота.
****
- Держись, родненький, держись! - тихий девичий голос доносился, словно сквозь толщу воды, - Сейчас, сейчас! Немного осталось.
Алексей с трудом открыл глаза. Вокруг было тихо, лежал чистый белый снег. Взгляд удержать было сложно - все расплывалось, двоилось. Однако по ощущениям мужчина понял: его кто-то тащит.
Он попытался было что-то сказать, но из груди его вместо слов вырвался лишь слабый стон. Движение разом прекратилось. Его очень бережно опустили на землю, а ещё через секунду прямо над ним возникло совсем детское ещё девичье лицо.
- Очнулся, никак? - она смотрела на него широко распахнутыми глазами, - А я уж думала, живым не дотащу. Погоди-ка, на вот, попей!
Возле пересохших растрескавшихся губ оказалась фляга. Девушка приподняла его голову, осторожно, по чуть-чуть стала вливать в рот воду.
Алексей жадно пил, хотя каждый глоток отзывался болью.
- Все, все, хватит пока! - спасительница убрала флягу, - Давай-ка лучше повязку проверим!
Пока перевязывала рану, девушка разговорилась:
- Меня Ириной зовут, я из Прохоровки. Это деревенька, возле которой бой шел.
Алексей лишь кивнул. Девчушке на вид было не более шестнадцати лет, одета бедно, просто, по-крестьянски. Однако ж и перевязочный материал откуда-то, и фляга армейская...
- Партизанка я, - словно уловив ход его мыслей, пояснила Ирина, - Как фрицы близко к нашей деревне подобрались, многие в лес ушли, и я с ними. Сам видел же, все пожгли, гады. А мы, - она махнула рукой куда-то вглубь леса, - Там обосновались, за болотами. Тропки только местные знают, немчура не дойдет, потонет. Вот, на вылазки выбираемся, нет - нет. Нам ещё недолго осталось, скоро уже, к вечеру дотащу тебя, там помогут. Рана у тебя не опасная, но к р о в и много потерял, чуть не помер. А так, если доберёмся без приключений, жить будешь.
- Помоги подняться, я сам пойду! - хрипло произнес Алексей. Ему было совестно, что такая маленькая худенькая девчонка будет его тащить на своем горбу.
- Ага, пойдешь ты! Лежи и не рыпайся! - усмехнулась Ирина, - Сейчас, передохнем чуток и дальше отправимся.
Однако планам ее не суждено было сбыться. Уснули, измученные долгой дорогой, потеряли бдительность. А когда очнулись, немцы уже были совсем близко, прочесывали лес.
- Беги! - шепотом приказал Алексей Иринке, - Оставь меня, со мной все равно не оторвемся, не ходок я.
- Я тебя не брошу! - девчонка упрямо сжала кулаки, - Помирать - так вместе!
- Беги, сказал, д у р а! - зло прикрикнул мужчина, - Я все равно уже не жилец, а ты, если спрячешься, может, и не заметят. Отвлеку.
Он с силой оттолкнул ее руку, когда девушка попыталась приподнять его с земли, а потом остервенело пополз в сторону немцев.
- Стой! Куда? - тихонько вскрикнула она, но Алексей обернулся, показал ей кулак и одними губами прошептал: "Беги!"
И она побежала.
Последнее, что он помнил - двое немецких солдат волокут его под руки, а где-то сбоку за толстым стволом дерева - заплаканная Иринка, ее полные ужаса и отчаяния большие голубые глаза.
****
Его не у б и л и, не р а с с т р е л я л и. Угнали в плен, вместе с сотнями таких же, как и он сам, солдат, поневоле попавших в руки к фрицам, а так же мирных жителей.
Тюрьмой для Алексея стал концлагерь ШАЛАГ 337 - своеобразный пересыльный распределительный пункт фашистов. Здесь пленные находились месяцами, ожидая своей участи. Кого-то отправляли в другие лагеря - в Германию, Латвию, Литву. А для кого-то бывшая панская усадьба близ небольшой белорусской деревеньки становилась последним пристанищем.
Алексей провел в плену два месяца. Как ему, раненому, истощенному, удалось выжить в этих нечеловеческих условиях, он, честно сказать, и сам не знал. Голод, холод, воспалённые, незаживающие раны, непосильная работа - все это должно было подкосить его уже в первые недели плена, однако он держался. Сжав зубы, из последних сил. И ни днём, ни ночью не оставлял мысли о побеге, о возвращении к своим, в строй.
Однажды глубокой ночью, когда пленные, измученные тяжёлым трудом, давно уже спали, Алексей резко открыл глаза. Грудь жгло, как будто к ней приложили раскалённый уголёк. Рывком подняв рубаху, мужчина увидел, что материнский крестик впечатался в кожу и как будто светился. Кожа вокруг покраснела, а ощущение жжения усиливалось с каждой секундой. Не веря своим глазам, Алексей осторожно дотронулся до креста - тот был гладким и холодным, ничего необычного. Мужчина взял его в руку, чтобы рассмотреть поближе, и в ту же секунду в голове у него раздался властный приказ:"Беги сейчас! Потом будет поздно!" Голос звучал так явственно, что Алексей вздрогнул, огляделся по сторонам. Но вокруг все спали, никто не обратил на него внимания. Тогда он осторожно прокрался к выходу из барака. Ночь, к счастью, была темной, безлунной, и ему удалось выйти на улицу незамеченным. Часовые будто не видели его в упор, казалось, его укрывает от их зорких глаз какая-то неведомая сила, та же самая, что приказала немедленно бежать.
Алексей сумел выбраться из лагеря, и наутро был уже далеко. Ему удалось пробраться к своим, доказать, что он не предатель, вернуться в свою часть. Уже позже, спустя почти полгода, мужчина узнал, что в ту роковую ночь не зря решился на дерзкий побег - уже ранним утром, всех, кто находился в его отряде, р в с с т р е л я л и.
Алексей прошел всю войну, дошел до Берлина, своими глазами видел, как развевается над Рейхстагом красное знамя.
Летом сорок пятого он вернулся домой, в родную деревню.
Его встретила повзрослевшая за эти долгие годы сестрёнка, которая не сразу узнала в этом суровом мужчине с жёстким властным взглядом своего балагура - брата.
Мать не дождалась его - умерла за два месяца до долгожданной победы.
Сидя на старом сельском кладбище возле свежего земляного холмика, над которым возвышался простой, грубо сколоченный деревянный крест, Алексей плакал, как ребенок. Горячие соленые слезы сами собой лились из глаз, обжигали щеки, падали на могилу.
- Спасибо, мама! - шептал мужчина, сжимая в руке простой медный крестик на верёвочке, - Если бы не ты, не вернуться бы мне живым, не увидеть родные места. Я знаю, ты слышишь меня, мама. Так вот, знай: теперь я верю!
Яркий солнечный луч пробился сквозь хмурые тучи, затянувшие небо, и ласково прикоснулся к лицу Алексея, словно мать своей нежной рукой провела по щеке, смахнула слезы.
Он улыбнулся, надел крестик на шею и тихо побрел к выходу с погоста, туда, где вновь возрождалась жизнь, где изнуренные тяготами долгой войны люди встречали своих родных, праздновали победу.
Друзья, если вам понравился рассказ, подписывайтесь на мой канал, не забывайте ставить лайки и делитесь своим мнением в комментариях!
Копирование и любое использование материалов , опубликованных на канале, без согласования с автором строго запрещено. Все статьи защищены авторским правом