Мы продолжаем разговор о литературе с молодыми писателями, начатый в прошлую субботу. Пытаемся выяснить у них, что представляет собой современная русская литература, что потеряла и что приобрела она за последние годы?
В прошлый раз обозреватель Самолёта Евгения Васильева брала интервью у вологодской поэтессы Марии Суворовой. Теперь – попыталась разговорить череповецкого прозаика Сашу Антушевич.
Саша - тележурналист, лауреат профессионального конкурса имени Владимира Гиляровского (2014 г. – «Дебют года, 2019 г. – Гран-при).
В 2018 году, по итогам литературного конкурса молодых авторов «Словарный запас», попала в число финалистов – в пятёрку лучших прозаиков Северо-Запада России.
Участник Всероссийского форума молодых писателей (2018, 2019 г.г.).
Повесть Саши «Город Че» опубликована в литературном журнале «Звезда» в 2019 году. В этом же году при поддержке Министерства культуры РФ и Союза писателей РФ издан первый сборник рассказов «Город Че». В 2023 году вышла вторая книга автора, которую составили рассказы и повесть «Золотая рота».
- Саша, как тебе кажется, что потеряла и что приобрела современная русская литература за последнее время?
- Думаю, не только в последнее время – за последние лет тридцать литература потеряла очень много. Например, она потеряла своего читателя. И нынешний глубокий кризис литературы (не только русской, но и мировой) связан с тем, что люди не то что не хотят читать, но ленятся читать и не понимают, зачем им это нужно. Люди ведь всегда в большинстве своём воспринимали литературу как развлечение. Для них это были какие-то увлекательные истории, которые можно было узнать из книг. Потом появилось кино. И эти истории стали рассказывать с экрана, возможно, даже в более увлекательной форме. А главное – воспринимать их стало легче, не нужно прикладывать дополнительных усилий, ломать голову…
- Тебе не кажется, что ты немножко упрощаешь ситуацию? А как же, а как же поэт в России больше, чем поэт?
- Но я ведь ещё не закончила свою мысль. Я говорю о том, что сейчас на человека обрушилось огромное количество контента. Можно смотреть длинный сериал, который будет забирать всё твоё свободное время, а можно смотреть короткие ролики на популярных видеохостингах. Можно, я не знаю, в социальных сетях найти кучу всякой информации: следить за тем, что выкладывают твои друзья, можно следить за звёздами, можно тупо сидеть в telegram-каналах бесконечно, прокручивая ленту постов... Всё это разные способы пожирания времени. Многим нравится тратить его так, чтобы было хорошо, весело и не надо было напрягаться. А чтение – это всё-таки серьёзный труд, если, мы хотим, чтобы это занятие приносило пользу.
- Хорошо, мы поняли, что литература потеряла читателя, а что она приобрела?
- Литература приобрела новые темы, новых героев, которых раньше не было. Литература приобрела новые формы…
- А как быть с тем, что Борхес говорил о всего четырёх «бродячих» сюжетах, на которых держится вся мировая литература, и которые сводятся всего к двум вариациям: истории про женщину и мужчину, и истории про мужчину и его Путь?
- Мне кажется, сейчас эта ситуация меняется. Появляются новые вариации. Такие, как, к примеру, «женщина и её Путь», человек и информационное пространство, которое его окружает, человек и искусственный интеллект, который он создал. Человек и мир, который он меняет, создавая себе новые угрозы…
- Специалисты отмечают небывалый расцвет в последние пару лет отечественной жанровой литературы, с чем это связано и как ты можешь оценить это явление?
- Я, честно говоря, не очень понимаю, что имеют ввиду исследователи, потому что во все времена то, что называют массовой литературой, очень хорошо развивалось. Это соответствует предпочтениям людей, которые всегда любили читать что-то интересное и увлекательное, всякого рода захватывающие истории: детективы, любовные романы, сентиментальную прозу, детскую жанровую литературу, приключения всякие… Всё это отлично развивалось и во времена Свифта, и во времена Марка Твена, создавшего своими приключенческими книжками американскую литературу, и во времена Льва Толстого, который написал ту же «Анну Каренину» - по всем признакам очень «жанровый» роман. Всё это прекрасно развивается и сейчас. Ну, просто потому что люди хотят это читать, потому что, в принципе, им другого особо и не надо. А если мы говорим про высокую литературу, по-настоящему занимающуюся поисками смыслов и экспериментами с формой, то массовому читателю, на мой взгляд, это не очень интересно…
- Кстати, что для тебя служит главным в определении - это литература или не литература?
- Мне кажется, настоящая литература - это то, что торкает людей, это то, что людям близко, это то, что люди будут читать, независимо от того, высокая литература, низкая литература. Если произведение заставляет трепетать что-то внутри и как-то задевает душу, это литература, если произведение оставляет человека равнодушным, - не литература.
Я уже упоминала «Анну Каренину» - вот, на мой взгляд, идеальное произведение, в котором есть увлекательная история, что-то жизненное, то, что берёт
человека за живое, но при этом - это образец хорошо написанного текста, образец высокого искусства, в котором, возможно, даже есть место эксперименту, серьёзному философскому, социальному, даже идеологическому и политическому подтексту. Всё это вместе представляет собой дикий замес, который и есть великий русский Роман.
- Хотелось бы вернуться к твоему творчеству. В последнее время отечественные законодатели сделали запретными довольно много тем. Ты чувствуешь влияние цензуры на свое творчество? Что тебе больше мешает: цензура или самоцензура?
- Ну, я на себе не чувствую никаких особенных запретов. Возможно, потому что в основном сейчас пишу «в стол» и подозреваю, что очень многое из того, что я пишу, ещё очень нескоро будет опубликовано. Так что я себя «в ежовых рукавицах» не держу. Позволяю себе писать на самые разные темы, не задумываясь, можно ли писать про это, или нельзя. Работаю и работаю. Но, естественно, если я надеюсь, что в ближайшее время, что-то из написанного мной, возможно, выйдет, конечно же, я стараюсь избегать каких-то жёстких оценок или аллюзий на реально живущих людей. Хотя в целом, нет, я запретов никаких не ощущаю.
- Каким ты представляешь себе своего читателя?
- Я думаю, что мой читатель - это человек, который говорит и мыслит на русском языке.
Вот это, мне кажется, всё, что может объединять моих читателей, потому что я не считаю, что это представители какого-то определённого типажа или социального слоя, или особой возрастной группы. Нет, мне кажется, что меня могут читать и дети, и подростки, и взрослые, и бабушки с дедушками - все меня могут читать. Другое дело, что они меня будут воспринимать, наверное, все по-разному.
У меня нет такого, чтобы я писала для какой-то конкретной публики. И, может быть, это плохо, может быть, надо было бы, наоборот, ориентироваться прямо вот на, допустим, женщин от 30 до 45 лет с высшим образованием, но я так не делаю…
- А что ты читаешь сама, женщина в возрасте 20+ с высшим образованием?
- Я читаю совершенно разные вещи. Ну, я вообще литературу люблю. Поэтому читаю и жанровую литературу, когда мне хочется, действительно, какого-то утешения. Читаю, к примеру детективы в идиллических пейзажах, которые всегда заканчиваются хорошо. Или книжки, как мы это дома называем, «про мышат». Такие, где всё уютненько, где герои - понятные люди, да, где добро побеждает зло. И очень много читаю классической литературы. Потому что считаю, что человек, который профессионально занимается литературой и журналистикой, должен периодически тренировать себя. Вот, как люди ходят в качалку и таскают там железо, чтобы мышцы нарастить, так и писатели должны тренировать свою творческую «мышцу», читая классику – проверенные временем хорошие тексты. В литературе, мне кажется, важна, как говорят в модной индустрии, насмотренность, то есть начитанность. Важно постоянно сверяться с эталонными образцами и учиться у лучших, как слова подбирать, как предложение строить и так далее. Ну и вообще я люблю классическую литературу. Я современную русскую литературу почти не читаю, так, получается, почему-то - меня просто туда не тянет. А люблю я читать Достоевского, Толстого, Гоголя, и иностранную литературу, и Набокова очень люблю.
- Были ли в твоём недавнем читательском опыте какие-то открытия – авторы, которых ты раньше не знала, которые удивили, как ты говоришь, «торкнули»?
- Главное открытие – это, пожалуй, Мариенгоф, которого, конечно, я в университете проходила, но не углублялась в его творчество, а в этом году удалось прочитать два его небольших романа. И я поняла, что это очень круто. Это великий стилист, автор, подающий пример того, как из стиля может рождаться сюжет. Возможно, это будет нескромное сравнение, но у нас с ним есть нечто схожее в манере работы. То есть действительно для этого человека тоже очень было важно звучание слов, было важно создавать, рисовать словами картину. Это на самом деле впечатляет. Ещё я в последний год очень много читала поэзии. Наш преподаватель на филфаке говорил, что стихи надо читать не так, как их читают дети в школе, «с выражением», а метрически – тем ритмом, который установил сам автор. Но в этом году я для себя неожиданно открыла, что, оказывается, актёры могут совершенно потрясающее читать стихи. Их приятно слушать даже в терапевтических целях - когда тяжело, когда как-то вот всё наваливается. Просто включаешь в исполнении хорошего артиста ту же «девочку в церковном хоре» Блока.
Сидишь, слушаешь и рыдаешь, и становится легче.
Саша Антушевич «Верещагин» (рассказ)
Как вы думаете, где живет Верещагин? Верещагин живет в Череповце. Вот он идет по Советскому проспекту, ногу подволакивая, и одновременно пружинит своей фирменной походкой, которая напоминает прыжки кенгуру, если бы только тот решил стать человеком. Инвалидная нога в этом случае и не нога вовсе, а хвост. Мелконьким и кривым на правую сторону Верещагин кажется в пасмурную погоду, высоченным и плечистым, когда ясно и солнечно. Сегодня дождь, значит, он – гном. Верещагин помогает музейному объединению с юбилейной выставкой Верещагина. Череповцу обещали подлинники, в том числе тот самый апофеоз с черепами, но ничего не дали, поэтому в администрации порта вместо шедевров, поколупаешь красочку – и тебе история под ногтями, развешивали постеры в дорогих рамках (о, зачем ты нас развратил, мистер Бин!).
Осень сопливо стекала по стенке глотки прямо в Ягорбу (у верблюда три горба). Грузоподъемные краны дремали, носами клевали. Сами по себе это были картины великой монументальной силы: последние осенние баржи и уходящие в спячку металлические журавли в панорамных окнах просторного зала, где когда-то стучали на машинках, а потом хранили ломаные стулья, но вот – выставка, и снова ожила комната с витринами и низким (сравнительно) потолком.
Художники и бородатые знатоки, провинциальные интеллигенты и интеллигентки, дешевым вином запивающие пустоту и кошачий запашок, жались к стенам, но их было так много, они все шли и шли на этот вернисаж, и интеллигенты жались уже не к стенам, а к интеллигенткам, а те покорно принимали это, потому что судьба.
Верещагин щелкал фотиком с таким большущим объективом, как будто ему не юбилейную экспозицию поручили зафиксировать в соцсетях, так, для галочки, а отправили в прерии снимать, скажем сусликов в их естественной (наверное) среде. Но он не виноват, аппарат ему выдали в туристском центре музейного объединения города, где решительно – так думают многие – нечего смотреть, кроме стального неба и стальной воды, грустных домов, которые, вроде, поняли, в чем смысл жизни, и от нервов, как результат, облезли, луж, корявых тополей и яблонь, людей, которые ничего не поняли, но все равно нервные, и заводов, больших и прекрасных заводов.
Больших и прекрасных заводов Верещагин не выносил. Он мечтал уехать в Москву, как и все другие молодые люди России, в Москве не родившиеся. А, может, сначала в Питере (фи, банально слишком), но потом, понаблатыкавшись и пообтесавшись в большом городе, все равно в Москву. Последний вариант – щадящий, для тех, у кого кишка чуть тоньше, чем нужно для этой вечной игры в поддавки, но тщеславие, тщеславие – до небес.
Когда Верещагин был маленький, его однажды – просто все оказались заняты – отправили показать Череповец родственнику с Украины, могучему парню, будущему архитектору. Они долго бродили о центру, где тогда еще не выжгли и не снесли все «деревяшки», и родственник – которого только и видели – щелкал фотиком безо всякого объектива и объективности. К чему это? К тому, что Верещагину тогда было неловко, потому что, вроде, ничего особенного же, а родственник восхищается, фоткает.
И сейчас тоже – фигня вокруг, а вот даже телевидение приехало. Девушка со знакомыми глазами и известным логотипом на микрофоне, та самая, что отказывается снимать маску, хоть и говорят, что пандЕмия пошла на спад. Но, может, и правильно.
- Вася, мы начинаем, ты отойди вон туда, - куратор выставки, значительный (по местным меркам) краевед, толкнула его под лопатку.
Верещагин прижался к интеллигенту в седой бороде, от которого солидно тащило луком.
Не вяжутся духовное и лук, как ни крути. Мещанство вообще мешает жить тем, у кого на первом месте искусство. Даже в стесненных условиях тоскливой уездности.
Уезд потому и уезд, что из него уезжают. Из него невозможно не уехать. Но уж если ты остаешься – не взыщи. Тогда еще и чеснок будет, и картошка с солеными груздями, и разваренное мясо, и клюква с брусникой, и самогон.
Тут Верещагин понял, что проголодался. Он оглядел собравшихся. Красногубая и полноприводная жрица фольклористики, дважды ей пересдавал в институте, окрыленный безденежьем заслуженный художник России Орешкин, мастер орнаментальной графики в вечном клетчатом костюме-тройке, кажется, то ди карел, то ли коряк, заведующая музеем природы, похожая на мамонта. «Молодые профессионалы», первый заместитель губернатора Апохмелов. Заместитель гендиректора Череповецкого метафизического комбината (не помню, как его…).
Славянофил в косоворотке на гуслях играл «Парус, порвали парус». Это понеслось открытие.
Щелкнул, но случайно вспыхнуло (не туда повернул рычажок), и значительный краевед обидела его взглядом.
Верещагин родился в год, когда все кончилось. А в первом классе все кончилось снова: весной по миллиону сдавали на занавески, а осенью вернулись в копеечных ботинках. Но всю эту белиберду он помнил смутно. Хорошо запомнил только, как его стыдили за хулиганство теми самыми Верещагиными (и киношным, и живописным, и молочным), но ведь понимали учителя, что это всего лишь дурацкое совпадение. Рисовал на парте черта гелиевой ручкой, и тут же: «Знаменитый баталист Верещагин, погибший в японскую войну на баркасе, не одобрил бы твоего поступка, Василий». И все в этом духе, чтобы вы понимали.
А Верещагин хотел стать художником.
- Валить тебе надо отседа, паря, - шепнула в подмышку ему Зоя Карпова – одноклассница, выбившаяся в корреспонденты городской газеты, вечная пионерка, никогда пионеркой не бывшая, пишущая для стариков. – Тебе тут не место.
- Почему это? – напрашивался он на комплимент.
- Потому что ты талантливый.
Верещагину ответить было нечего. И неловко как-то – все о себе, да о себе…
- Брось, - и снова, как на комплимент получается…
- Ну, фотки у тебя столичного уровня.
Когда он улыбался – вылитый пятиклашка, как будто маленький. Верещагин пробивался наружу. Словно в дешевом мистическом сериале: его тело заняла чья-то прогнившая душонка и мешает чистому, нежному, наивному школяру расти и развиваться на законном мете.
Стыдно счастливая улыбка.
Василий покраснел и попытался отвернуться, но – некуда, кругом народ.
- Можно потише? – это седой бородатый мужик.
- Наша выставка предваряет целый букет мероприятий к юбилею художника…
- Ты правда ОЧЕНЬ ТАЛАНТЛИВЫЙ, - агрессивно-напористо продолжала Зоя.
Ну, это уж ни в какие ворота. Жутковато.
-Ты чего?
- Я правда-правда думаю, что ты НЕРЕАЛЬНО ТАЛАНТЛИВЫЙ МУЖЧИНА.
- А в чем это выражается? – попытался перевести тему Василий.
- Во всем. Ты – умный, воспитанный, отлично делаешь фотографии – мирового уровня, я считаю, потом ты видный, красивый прямо, к тебе тянутся ЛЮДИ.
Он бы отошел, да тесно. Слышал, как соседи дышат – со свистом, отрывисто, тепло и влажно.
Страшно опустить голову и наткнуться на безумные Зоины глаза. Вот что происходит, когда без перерыва пишешь для стариков. А он для стариков снимает – получается, тоже близок к невменяемости. Может, он уже сумасшедший, а Зойка в порядке? Может, он и правда ОЧЕНЬ ТАЛАНТЛИВЫЙ? И, может быть, правда он – МУЖЧИНА?
Самодовольный и жестокий киргизский охотник – как подсказывает название картины - любуется соколом, как Зоя любуется им, Васей Верещагиным - человеком (человеком!)-перевертышем.
За потными окнами равнодушно двигалась река. Что-то свистело и ухало в порту. Совсем рядом. Бешено колотилось сердце, в котором педиатры подозревали червоточину. Он совсем запутался, в каком расположен времени.
- Я передаю слово первому заместителю губернатора Андрею Константиновичу Апохмелову…
- Художник Верещагин для всей России – целая эпоха!
- КАКОЙ ЖЕ ТЫ ВСЕ-ТАКИ, - выдохнула ему в подмышку Зоя и погладила по руке, - НЕСРАВНЕННЫЙ.
Василий прослезился.
Из книги «Золотая рота», 2023 год.