Глава первая
Пашка заранее договорился с отцом, что новый год они будут встречать вместе. Вернее, Юрий Алексеевич сам позвонил сыну и попросил таким голосом, что у того не хватило духу отказать родителю. Даже несмотря на то, что он уже пообещал приехать в общежитие к Олегу с Ольгой. «Ребята поймут, - убеждал себя Павел, собираясь в университет, - не могут не понять. Пусть даже в душе останется осадок. У них и без новогодней суеты хлопот выше крыши. В конце концов, ещё не факт, что Разведку не выдернут на работу…»
Прошло уже три года, как Коробов-старший вернулся в столицу, и два, как похоронили Елену Сергеевну. Первый месяц со дня похорон Пашка всерьёз опасался за отца, думая, что тот, не выдержав очередного удара судьбы, будет искать утешения в алкоголе или вообще решит свести счёты с жизнью. Он старался почаще навещать Юрия Алексеевича и даже нередко оставался у него ночевать. Однако вскоре заметил, что тот сумел каким-то образом справиться с горем и начинает тяготиться сыновней опекой. Пашка не хотел бередить душу отца выяснением причин, опасаясь показаться бесцеремонным, и поэтому решил плавно свести свои визиты-звонки к минимуму. Он был вполне уверен, что Юрий Алексеевич или промолчит из деликатности, или вовсе не заметит изменений. Пашка ошибся: не прошло недели, как отец сам вызвался на откровенный разговор, приехав поздним вечером к сыну на Плющиху. «Понимаешь, Павел? – Заговорил Юрий Алексеевич, едва устроившись на кухонном угловом диванчике. – Для меня Елена была больше, чем спутница жизни. Лена была моим проводником по жизни. Я не так давно пересматривал «Сталкера» Тарковского… случайно. Ты знаешь, я не любитель заумности и философических притч… Вряд ли ты помнишь, Пашка. Я ведь короткое время в Свердловске культуру курировал. Против показа фильма выступал. «Сталкера» тогда, по-моему, в Томске широкому зрителю представили. А тут будто откровение снизошло … смотрел не отрываясь. Не всё, правда, понял и принял. Но это неважно. Мне пришло в голову, что Елена была для меня тем самым Сталкером. Только в отличие от Кайдановского, она не была юродивым. Точнее, она сочетала в себе наивную веру в идеалы и здравый, я бы даже сказал, холодный прагматизм. Не правда ли, странная смесь? И дело здесь не только в карьере, которую я сделал благодаря ей. Заметь, не тестю, а именно Елене… Сергей Иванович только на первых порах помогал, а всё остальное – её заслуга… Я даже не могу чётко сформулировать мысль… пока не могу… очень сложный вопрос… Нужно время, чтобы осознать и по-новому оценить прожитые с ней годы. Со мной всегда так: возьмусь рассуждать - чувствую - не тяну. Заброшу. Пройдёт сколько-то там времени, и всё становится простым и понятным. Впрочем, я отвлёкся. Не за тем приехал. Понимаешь? Я просто не имею право махнуть рукой, поддаться слабости или спиться. Она не простит. – Юрий Алексеевич многозначительно поднял глаза к потолку. – Так что тебе не стоит за меня беспокоиться. Как ни банально или цинично звучит, но жизнь продолжается. Слава Богу, Борис Николаевич загрузил меня работой. Впереди ещё столько дел. Страна на изломе или уже краю пропасти. Надо спасать. Уж извини за высокий штиль…»
Разговор, вернее, монолог Коробова-старшего продолжался долго, не менее двух часов. Павел понимал, что отцу необходимо выговориться, и не перебивал его вопросами. И только в самом конце, когда Юрий Алексеевич засобирался на выход, парень осмелился задать давно мучивший его вопрос: «Слушай, батя… а ничего, что ты не выполнил последнюю волю мамы и похоронил её здесь, а не в Свердловске? Как к этому отнеслась Аннушка? Честно сказать, мне иногда не по себе… Только, пожалуйста, не ругайся и не злись… Как подумаю об этом, так мама непременно ночью снится… Ничего не говорит. Просто сидит и смотрит мимо нас с тобой». Пашка ожидал чего угодно: упрёков, взрыва, ухода с хлопаньем дверью. Но Юрий Алексеевич лишь задумчиво посмотрел на сына, а затем ответил даже с некоторой гордостью за свой поступок: «Моя вина. Надо было ещё тогда посоветоваться или объясниться с тобой. Просто мне казалось, что ты и так всё понимаешь. Не мог я похоронить маму в Свердловске. Потому что Аннушка никогда и ни за что не оставила бы Елену. Квартиру после… ну, ты понимаешь, я сдал коммунальщикам. Лена ведь не захотела в Москву переезжать. Куда Аннушке деваться? Пробить ей жильё не смог… Возможности уже не те. Отправить, пардон, в «богадельню» совесть не позволила. Как я её брошу? Она же совершенно не приспособлена к жизни! На что ей жить? На жалкую пенсию домработницы? Нет уж, уволь! Нюра не почти, а настоящий член семьи. Это во-первых. А во-вторых, у меня свой, так сказать, резон есть. Мне очень хочется, вернее, я хочу надеяться, что ты будешь приходить к нам на могилу. На Урал не наездишься, а тут, в Москве, мы с мамой под твоим присмотром будем. Ты не думай, сынок. Аннушка только тогда согласилась, когда узнала, что я ей местечко на кладбище рядом организовал. И не надо так улыбаться, Павел. Ты сейчас вряд ли меня поймешь, потому что уверен, что жизнь бесконечна. В молодости все так думают. И мы с мамой думали также. Только всё когда-то заканчивается. И молодость, и сама жизнь. Я сейчас в таком возрасте, когда о душе надо задуматься. Извини, может, я несколько сумбурно изложил, но, по-моему, доходчиво. Или нет?» «Доходчивей некуда», - пробормотал Пашка, обнимая отца.
***
Как ни старался Пашка загнать тот разговор с отцом в самый дальний уголок памяти, но не смог. Откровения Юрия Алексеевича вполне успокоили, но сильно зацепил тот фрагмент, в котором отец со странной улыбкой поведал о решительном намерении Аннушки уйти в монастырь. «Надо обязательно поговорить с мамой Аней. – Думал Пашка последним декабрьским утром. –Сегодня вряд ли получится: обстановка не та и дел невпроворот. Лекции не в счёт. Всё равно у всех новогоднее настроение. Надо обязательно заехать в общежитие и предупредить Фроловых, чтоб не ждали. Обидятся, конечно, но делать нечего. Если я потороплюсь, то успею до занятий обернуться. Сто процентов Ольга уже на ногах. Как-никак ребёнка кормить надо... лучшего будильника не придумаешь».
Быстро покончив со сборами, Пашка направился к двери, на ходу прихлёбывая кофе, но не успел сунуть ногу в ботинок, как из комнаты донёсся телефонный звонок.
- У аппарата! – Щегольнул он неведомо откуда взявшимся представлением…
- Привет, Пехота! – Знакомый, чуть хрипловатый голос Фролова вызвал улыбку. «Класс! В общагу тащиться не придётся», - успел подумать Пашка, прежде чем продолжил Олег.
- Слушай, Пашка! Реально нескладуха образовалась… Короче, меня на службу дёрнули. Загадывать не буду, но, скорее всего, до утра канитель. Но ты всё равно приезжай, как договаривались. С Ольгой меня подождёте. А что? Вдруг срастётся?
- Не срастётся. Видимо, не судьба вместе шампанское открыть. – Заторопился Павел, предупреждая возражения. – Батя к себе неожиданно пригласил. Худо ему. Я по голосу понял. На работе позавчера торжественное собрание было, а шефу сейчас не до празднований. Тоскливо ему в одиночестве, короче. Ты молодец, что позвонил. Я реально собрался к вам ехать, чтоб предупредить. А тут ты. Так что передавай Ольге привет и служи спокойно, товарищ Разведка. Подарки я чуть позже завезу. Как там мой тёзка? Растёт?
- Бунтует твой тёзка. Всё сам да сам. – Враз потеплевшим голосом ответил Олег. – Своенравный такой, прямо спасу нет. Главное не плачет, если не по его выходит, а руки за спину уберёт и глазами в пол. Можно сказать, в тебя характером пошёл. От меня только глаза зелёные. Ольга говорит, что в три года так положено. Она у меня всё знает. Ну что, братан, бывай?
- Бывай! До встречи в новом девяносто первом…
***
Независимо от времени года и погоды, Пашка крайне редко садился в троллейбус, предпочитая пешую прогулку до журфака. Но сегодня какая-то неведомая сила заставила сначала свернуть к остановке, а затем войти в гостеприимно распахнутые двери «букашки». «Ладно. Чего уж там? – Оправдывал свою лень Павел, оплачивая проезд. – Сэкономлю десять минут, а от парка пешком пойду. Что за погода в этом декабре? Вчера чуть намело, а сегодня уже плюс обещают. То ли дело на Урале! Зима так зима». Троллейбус по непонятным причинам оказался полупустым. Пашка шагнул было к задней площадке, однако, почувствовав чей-то пристальный взгляд, обернулся и встретился глазами с Ольгой Потаповой. Бывшая подруга-одногруппница, как ни в чём не бывало отвернулась к окну, а Павел замер в нерешительности, схватившись рукой за поручень. «Подойти или нет? – Лихорадочно размышлял парень. – В конце концов всё в прошлом. Я не заставлял Ольгу пойти на аборт, а затем брать академический… Сама за нас решила. Только почему мне сейчас так стыдно перед ней? Наверное потому, что я почувствовал облегчение, когда она ушла. А что я должен был чувствовать? Сколько раз пытался с ней поговорить? И в университете, и в общежитие раз сто ездил… Вот только всё зря… Даже про аборт мне Светка сообщила. И то по секрету. Ещё этот идиотский разговор с её папашей… тоже мне, нашёлся образцовый родитель! Вместо того, чтобы выслушать и нормально поговорить, сразу угрожать начал. Ручонками перед носом размахался. Я тоже хорош. Он запретил Ольгу разыскивать, а я, получается, послушался и успокоился. Захотел бы, разыскал. В крайнем случае, мог бы Носова подключить. Он бы точно по своим ментовским каналам адрес пробил. Как-никак замначальника отделения. Хватит на себя наговаривать! Не стал разыскивать, потому что не сумел простить ей аборта… А вдруг не было никакого аборта? Вдруг у меня сын или дочка растёт? Почему нет? С её характером всё может быть. С какого перепугу я должен жить в неизвестности? Вот прямо сейчас всё и узнаю…»
Повести и рассказы «афганского» цикла Николая Шамрина, а также обе книги романа «Баловень» опубликованы на портале «Литрес.ру» https://www.litres.ru/