— Ой, маманя... Ты посмотри кто вернулся-то! - с жаром прильнула к окну рябая девочка-подросток, - Машка, язва такая, уууххх я бы ей! Бессовестная!
— Язык придержи, - одёрнула её мать. Спешно вытирая о передник влажные руки, она притиснулась к дочери и обратила взгляд на двор соседей. - Одна она или с кем-то?
— Одна.
— А Лёня за сараем дрова колет, - вымолвила мать Наталья с волнением, - сейчас как увидит её - всё, капут совершенный. Забор разломает.
— И её саму топором - тюк!.. - сказала, обгрызая ногти, девчонка.
— Ой! - ахнула мать и, сморщившись, схватилась за сердце. - Иди, Нюра, забери у него топор! Скажи, мать обедать зовёт! Шустро! Нет мне покоя с вами и отца как назло где-то носит.
Нюре дважды говорить не требовалось.
— Стой! - махнула ей Наталья. - Ты иди и сперва заболтай его, дождись когда Машка в доме скроется.
— Угу.
Цветным пятном промелькнула Нюрка, ласточкой слетела с крыльца и скрылась за углом дома. Наталья, прикрываясь белой, вышитой вручную занавеской, продолжила наблюдать за молодой соседкой, уже бывшей. Разменяла Маша два года назад их уютную деревню на город. Леонида из армии не дождалась.
Маша покрутилась во дворе, лобызаясь с родителями, почесала за ухом цепную собаку. Наталье подумалось, что она специально время затягивает, чтобы Лёню увидеть - нет-нет, да взглянёт воровато на их двор. "Сердца нет! - подумала Наталья, - неужели мало ей той боли, что уже причинила Леониду? Не наигралась поди?!"
Она отметила, что девушка так и цветёт, выглядит счастливой и довольной. Её каштановые волосы отливали на солнце бронзой и премило сочетались с платьем жёлтого цвета в более тёмный цветок. Взгляд Маши горел энергией молодости, так смело горел, и вообще всё в ней было без осторожности, которая есть скромность и признак кроткой души: если смеялась она, то широко открывая рот и запрокидывая голову, если шла куда, то не лебёдушкой плыла, а твёрдым, размашистым шагом по центру дороги "раз-два! раз-два!", если решила любить, то ждала от этой любви всё и сразу, здесь и сейчас, а не когда-то... А Лёню забрали в армию. В тот же год Маша окончила школу и уехала на учёбу.
В деревне прозябать - не для неё! Она хотела наслаждений, яркости, новизны и считала, что имеет право себе их позволить. Ей было недостаточно простых эмоций, простых чувств, обыкновенной, чуть ли не затворнической жизни в тихом посёлке, затерянном среди просторов Сибири. Первый год писала она Лёньке письма, затем реже и реже. Холоднее, отстранённее и короче стали те строки, а за четыре месяца до его возвращения и вовсе сообщила, что выходит замуж, у неё другой, точка.
Леонид вошёл в дом, пререкаясь с Нюркой.
— А я говорю, что не посмеешь ты срубить нашу черёмуху, духу не хватит, - звонко вещала, забегая вперёд брата, Нюра.
— Сказал срублю и всё тут. Отстань, пиявка! Звала, мам?
— Да, сынок. Борщ подоспел, подкрепись.
Наталья принялась расставлять тарелки.
— Фу, вечно этот борщ! Каждый день! - скривилась Нюрка.
— Так а я виновата, что они оба - отец и сын, - других блюд на обед не признают? Самой надоел этот борщ до колик, - оправдалась Наталья. - Помнишь как я пару лет назад пыталась накормить отца супом куриным? Как увидел жёлтый бульон, так и вышел из-за стола, до вечера голодный ходил. И Лёнька такой же. Ненормальные!
Нюрка застучала ложкой по ещё пустой тарелке.
— А Лёня, мам, грозится срубить нашу черёмуху. Он её ненавидит за то, что постоянно под ней целовался с...
— И вовсе не из-за этого! Она старая и тени от неё слишком много, - пояснил, пряча лицо над тарелкой, Лёня.
— Но на ней мои качели!
— К яблоне перевяжем.
— Так, всё! - строго сказала мать, - какое дерево рубить - решать отцу, он здесь хозяин. А ты, Лёня, как заведёшь себе семью, как построишь дом, так руби там всё хоть до последнего куста, здесь же командовать нечего.
Лёня дотянулся до сметаны, отмерил себе в тарелку хорошую ложку и принялся поедать борщ в прикуску с салом и хлебом. Он сидел напротив окна - это было его коронное место. Вдруг заметила Наталья движение во дворе соседей, подошла как бы невзначай бочком к окну - опять Машка! Наталья спешно закрыла форточку и заслонила телом угол обозрения для сына. Чем бы отвлечь его?
— А что же ты, Лёня, чеснок не ешь?
— А когда я его ел, мам? Тем более сегодня суббота, в клубе танцы.
— Сдались они тебе! Раз выходной, уж лучше бы мне помог! - сказала она укоризненно.
— С чем это? Я и так дровами с утра занимаюсь.
— Эээммм... В старом шкафу надо вещи разобрать, отец новый собрался ставить...
— А Нюрка на что?
— Ой, мамочки! - спохватилась Наталья и бросилась к плите, на которой стояла огромная кастрюля с компотом. Пенная шапка полилась за край. Когда она повернулась, сын внимательно смотрел в окно, отложив ложку.
— Лёня, не смотри туда!!!
— Да хорош, мам! - прикрикнул Леонид, помешивая содержимое тарелки. - Знаю я, что она здесь. На улице голос слышал... ну и видел тоже её.
— Ка-а-ак? Разговаривали?
— Не о чем нам беседу вести. Всё уже сказано, - ответил он мрачно.
За двором Леонида Кораблина, попросту Лёни, росла черёмуха. Высокое дерево, красивое, ветви у него крепкие и раскидистые, а уж плоды какие давала - закачаешься. Одна к одной ягодки, крупные, чёрные, блестящие. Заслоняла собой черёмуха добрую половину дома. Во время цветения пройти мимо неё трезвым не представлялось возможным, до того пьянил аромат, и ударяло в голову, и нос чесался как проклятый. Под сенью листвы её - лавочка впритык к забору, а на одной из крепких и толстых ветвей - неказистые качели, которые Лёня для сестры смастерил.
И дерево это, ни в чём не повинное, причудливым образом связалось в сознании Лёни с Машей - первой и главной любовью в его жизни. А как не связать их, если вот: только глянь на качели, на то, как качает их ветер, и вспоминается, как Маша на них висела вниз головой, и смеялась во весь рот, а потом строго потребовала: "поцелуй меня, Лёнь!" Это был первый раз. И потом сколько раз оббегала она вокруг дерева, а Леонид ловил её. Сколько сиживали они на этой лавочке, скрытые от посторонних глаз. Маша клала голову ему на плечо, Лёня брал её за руку. Маша не зря говорила, что эта черёмуха - символ их любви: если отойти подальше и присмотреться под определённым углом, то крона её походила на сердце.
Вышел Лёня вечером. На нём рубашка, пиджак с собой. Кудри свои золотые уложил он гребешком назад. К пляскам в клубе готов. Решил закурить на дорожку, прислонясь к стволу той самой черёмухи. Только заалел в сумерках огонёк, как его словно водой окатило.
— Привет, Лёнь. На гуляния собрался?
Леонид не поворачивался. Выпустил дым, не проронив ни слова. Маша скользнула мимо него и встала напротив. Смотрит.
— Есть ещё в клубе девчонки интересные или всех замуж забрали?
Лёня по-прежнему даже не смотрел в её сторону. Принципиально. Маша усмехнулась, поиграла прядью распущенных волос.
— Не разговариваешь со мной, значит, да? Обижен. Понимаю. Я думала, ты выше этого, думала, мы друзьями останемся.
Лёня затягивался с притворной старательностью. Сплюнул прямо ей под ноги, словно и нет там её. Маша отпрыгнула, ахнув.
— Дубина сибирская! Чёрствый ты и негибкий, как пень! Хочешь знать жалею ли я о своём выборе? Ни капли! Так бы и застряла тут с вами, с вашими порядками средневековыми. Я не такая, как мать твоя! Не вышло бы из меня покорной жены, так что тебе даже лучше, что я другого нашла.
Лёня потушил сигарету, сорвал листик с дерева и помял в руке - всегда так делал, чтобы пальцы не пахли табаком.
— Ну, знаешь, раз молчишь, значит, не так уж ты меня и любил. Я уезжаю завтра, пусть тебе напоминает обо мне эта черёмуха. Всё, что я здесь говорила в те времена было правдой! Но я изменилась! Я другой жизни хочу!
Он посмотрел на неё с презрением своим честным, не терпящим лжи взглядом. Светло-голубые глаза выражали ярость и боль. Грубым движением Леонид убрал Машу со своего пути.
— Ну и иди! - кричала она ему в спину, - не пара мы были - это ясно, как день! Для тебя в самый раз Алёна Маклакова, тихоня эта белобрысая, а девушку с характером ты не осилишь! Давай! Забирай её! Она давно по тебе сохнет!
Утром встали все - что такое? Солнце по глазам бьёт так, словно никакой преграды нет перед окнами. Выглянули - нате вам! Лёнька за ночь спилил черёмуху.
— А я ведь проснулся от шума. Слышу: дерево - кряк! и шелест веток. Решил, что показалось, - возмущался отец, - ну молодец, сын! Снимай ремень, буду им тебя воспитывать.
Поздно меня воспитывать, а дерево я вам новое высажу. Не реви, Нюрка!
— Ты плохой, плохой! - всхлипывала сестра.
— Пусть так. И вообще уйду я от вас скоро. Женюсь на Маклаковой. Вчера позвал её - согласилась. Дом надо строить. Поможете?
***
Много-много воды утекло с того времени. Отшумели в последнем покое кудрявые восьмидесятые, ещё настоящие и неиспорченные. Вихрем промчались девяностые по судьбам людей: одних подняли резко ввысь, других растрепали так, что хоть живы остались, третьих, неистово подхватив, разбили оземь, стёрли в песок.
В двухтысячные Маша вошла не той, что прежде. Растерялась куда-то её уверенность. Каштановые локоны с бронзовым блеском пронзила насквозь ненавистная седина. Она красила волосы в более тёмный цвет, но усталый и поникший взгляд выдавал все непросто пережитые годы. Особенно последние пять. Напряжённые отношения с дочерью. Скандалы с мужем. Слежка за его любовницами. Долгий, разорительный развод в результате которого она получила меньше, чем рассчитывала.
И что имела она к сорока пяти годам в сухом остатке? Крохотную гостинку на окраине, которую удалось купить с части денег от продажи общей с мужем и его мамой квартиры. Дочь, которая говорит, что больше любит бабушку, чем Машу, ведь та её якобы вырастила (старая стерва сумела настроить ребёнка). Ну и наконец, как вишенка на торте - сокращение на предприятии. Жизнь словно била и била её в одну точку. И Маша решила - хватит!
— Билет до Кемерово, пожалуйста! Один!
Она ехала туда, где счастье доставалось просто и легко, и где быстро затягиваются раны. Туда, где она была молодой и самоуверенной. Был там мальчик в той деревне, который сравнивал её то с утренней зарёй, то с ручьём прозрачным и обзывал черёмуховым цветом... В тех краях запомнили её такой.
Она заранее написала своей тёте, единственному члену семьи, оставшемуся жить там. Тётя обещала принять. Интересно, что теперь с домом родителей? Кто живёт в нём? Они переехали вслед за Машей, чтобы быть ближе к дочери и внучке. Там их и похоронили.
Поезд мерно покачивался на стыках рельсов, а за окном проплывали бескрайние сибирские просторы. Маша, устроившись на верхней полке, смотрела на мелькающие деревья, озера и далекие холмы. В голове крутились мысли, как карусель, возвращая ее то в прошлое, то в будущее. Она закрыла глаза и вновь видела его — Леонида. Его добрые глаза, улыбку, которая всегда была такой искренней, и его руки, крепкие и надежные. Как же она могла его бросить?
— Эх, Маша, Маша... — прошептала она себе, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. - Знала бы ты...
Она вспомнила тот день, когда они стояли под черёмухой, и Маша говорила, а Леонид молчал. Какой она была жестокой от избалованности! Она уже была замужем, но ей нравилось думать, что сердце Лёни принадлежит ей. Она хотела его реакции, его гнева, его слов, пропитанных болью потери. Ничто так не утешает женщину, как мысль, что она продолжает владеть тем, кто был отвергнут ею. Сила любви! Но Лёня молчал до упора. Помнится, он сплюнул ей под ноги, оттолкнул и ушёл, так и не сказав ничего...
— А что, если бы я осталась? — шепотом спросила она у себя, глядя на отражение в стекле. - Что если бы его дождалась?
Ей казалось, что если бы она тогда выбрала Леонида, все было бы иначе. Не было бы этих двух неудачных браков, не было бы боли от того, что дочь выросла и ушла в свою жизнь, не было бы этого чувства пустоты, которое теперь заполняло ее целиком.
Поезд замедлил ход, приближаясь к вокзалу. Маша вздрогнула, словно очнувшись от сна. Она взяла вещи и вышла на перрон. Воздух был свежий, с легким запахом железной дороги и земли. Она глубоко вдохнула, словно впервые за долгое время почувствовала, что может дышать полной грудью. Бирюзовое здание вокзала изменилось в лучшую сторону - видно, что за ним следят. Как давно она здесь не бывала! Второй брак закинул её далеко на запад нашей страны.
На перекладных добралась до деревни к вечеру. Узкая дорога разветвлялась на въезде в деревню. Тяжело было видеть покосившиеся заборы и заброшенные избы, но радовало, что достаточно и жилых домов, довольно ухоженных. Маша шла, чувствуя, как сердце бьется все чаще. По дороге встретилось несколько человек, но никто её не узнал. А вдруг прямо сейчас ей повстречается Лёня? А вдруг он тоже уехал отсюда?.. А вдруг он спился, опустился или выглядит, как старик? Сколько ему уже? Сорок восемь?
Тетка Агафья встретила ее на крыльце. Женщина постарела, но глаза ее светились теплом.
— Машенька, родная! Наконец-то! — обняла она племянницу, и Маша почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.
— Здравствуй, тетя, — прошептала она, сжимая старушку в объятиях.
В доме пахло пирогами. Тётя расстаралась. Маша села за стол, слушая деревенские новости из уст Агафьи. Она ждала, что тётка вот-вот упомянет и Леонида, но он, видимо, был малозначимым для неё и Маша спросила сама.
— Тётя Агафья, а Лёня Кораблин ещё здесь живёт?
— Кораблин? О, конечно! Он же у нас глава сельсовета.
— Да что вы... - поразилась Маша.
— Хорошо работает, к людям не безразличный. Ни один вопрос не оставляет без внимания.
— И семья у него, да?.. Так и живёт с Алёной?
— Конечно. Всё хорошо у них, деток трое. А чего это ты... - прищурилась тётя Агафья, - чего интересуешься так? Смотри, Машка! Не лезь в чужую семью!
— Да и не собиралась я! - резко ответила Маша. - Просто интересно.
— А ты, Маша, зачем приехала? — спросила тетка, глядя на нее с пониманием.
Маша молчала. Как объяснить, что она хотела вернуть то, что сама же и разрушила? Что она надеялась, что Леонид все еще ждет ее, что их любовь переживет годы?
— Просто... захотелось домой, — наконец сказала она, с трудом сдерживая слезы.
На следующий день Маша пошла гулять по деревне. Расфуфырилась, принарядилась - мало ли. Зашла к единственной подруге, которая у неё здесь осталась. Постояла напротив своего бывшего дома. От черёмухи возле двора Леонида даже пня не осталось, росли на её месте две молодые берёзы. Затем, проходя мимо сельсовета, не выдержала и зашла внутрь. Секретарь попросила её подождать. Через пару минут Маша вошла в кабинет Леонида. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, но Маша улыбнулась и сказала просто:
— Привет. Узнаешь?
Он склонил на бок голову, затем порывисто встал. В его глазах мелькнуло удивление, потом что-то теплое, но быстро погасло.
— Ну надо же! Какими судьбами?
Они обнялись как старые друзья. Леонид изменился не сильно: хоть и добавилось морщин и слегка округлилась фигура, выглядел он хорошо. Пиджак придавал солидности. Волосы его были по-прежнему кудрявы и золотисты.
— Да вот решила проведать родные края.
— Как ты?
— Нормально. Всё хорошо, - соврала Маша.
Она кокетливо улыбалась, надеясь в душе, что он наверняка удивляется тому, как хорошо она сохранилась по сравнению с его деревенской женой. Его горящий взгляд от неожиданной встречи Маша приняла за восторг... и шанс. Они поговорили минут пять, пока Леониду не позвонили. Маша посмеивалась, как дурочка, над каждым его предложением, но Леонид выражал лишь сдержанность и спокойствие.
— Ты извини, мне работать надо.
— Да, конечно. Я просто зашла поздороваться. Уже ухожу.
— Маша, постой! - остановил он её у двери. - А приходи к нам сегодня в гости, жена что-нибудь приготовит. Посидим по-дружески.
Ужин с семьёй бывшего возлюбленного оставил в Маше уверенность, что ничего уже не вернуть. Любил ли он жену, такую самую обыкновенную и особо не следящую за собой женщину, осталось для Маши загадкой. Но саму Машу он не любил точно, и даже не вспоминал, что они когда-то встречались (и помнил ли?). Посидели душевно, вспоминали молодость, расспрашивали Машу о жизни в далёком городе. Потом Леонид провожал её и Маша призналась ему, что всё в её жизни плохо, была б её воля, осталась бы здесь, чтобы... чтобы... "чтобы быть рядом с тобой" - недоговаривала она. - "Как поздно я осознала свои ошибки!"
Леонид казался ей единственной ниточкой к спасению. Но сколько бы Маша ни намекала ему, сколько не толкала игриво в плечо, он, казалось, был абсолютно спокоен по поводу их прошлых отношений. Леонид интуитивно понимал, что Маша в отчаянии.
— А ты могла бы остаться. Ведь ты на учителя училась? У нас беда с учителями по математике. Могу переговорить с директором.
— Да у меня стаж по специальности всего-то пять лет, и тот сразу после института.
— Ничего, поднажмёшь, вольёшься. Коллектив хороший, доброжелательный.
— Не знаю...
Она уехала через неделю. А через год поняла, что её вообще ничего здесь не держит. Каждый день не мил, мысли тянули её в родную деревню, где каждый дом и кустик стал настолько же дорог, насколько ранее был безразличен. Леонид оставил ей свой рабочий телефон, она позвонила... Должность учителя вновь была вакантной. Тётя Агафья с радостью разрешила ей жить у себя, здоровье сдавало, и Маша обещала ей помогать. Маша сдала свою гостинку и помчалась назад в прошлое, надеясь всё же урвать кусочек потерянного счастья.
***
Прошли ещё годы. Десять лет растворились за горизонтом, как перелётные птицы. Ни дня Маша не жалела, что вернулась. Жила с покоем в душе, а свои мечты о возвращении Леонида вспоминала как большую глупость. Он был верен жене, а на Машу не смотрел как на женщину. Они просто дружили. Свои былые надежды на счастье Маша спрятала глубоко в душе. Все эти годы она жила рядом, наблюдала за его жизнью, за его семьей, и даже после внезапной смрти его жены от тромба не позволяла себе надеяться. Леонид был человеком чести, и она это знала.
С дочерью она помирилась и та изредка приезжала к ней в гости с мужем. Жизнь наладилась... Но вот настал тот день, когда и этот тихий мирок грозил разрушиться: умрла тётя Агафья и её наследники решили продавать дом. Жить Маше больше было негде, путь один - назад в город, в гостинку.
— А чем тебе плох мой дом? - неожиданно сказал Леонид, когда Маша рассказала ему о решении наследников.
— Да ничем... - опешила Маша. - Хороший дом. А что?
— Ты борщи вкусные умеешь варить? - ответил он вопросом на вопрос.
— Да вроде бы...
— Готова кормить меня им каждый день? Я без борща не могу.
— Готова...
— Значит, перебирайся ко мне. Может даже распишемся с тобой, мы же когда-то хотели.
Маша совсем растерялась. Леонид смотрел на неё с нежностью и усмешкой, совсем не так, как последние десять лет.
— Ты достаточно была наказана, - сказал он, - теперь мы оба свободны.
— Значит, ты все эти годы...
— Любил тебя? Не знаю как это назвать. Осталось ли что-то от прежнего чувства? Здесь другое. Ты всегда мне была дорога, но я человек чести, у меня жена была и дети. Жены нет, дети выросли, одна ты рядом осталась. Хоть и покрылись мы ржавчиной, но... чувства первые до конца не ржавеют, их можно очистить.
Он улыбнулся и взял её за руку:
— Вот такая она любовь по-сибирски: строгая, гордая, но, как видно, бессмертная.
Маша плакала и улыбалась сквозь слёзы. Они обнялись. Вдруг тема их разговора переменилась. Маша заметила:
— А в лесу, говорят, грибов не видано... белые пошли. Давай сходим? Засолим на зиму.
— Сам хотел предложить, а то в одни руки мне несподручно.