«Да уж, повидал я в жизни всякого-разного», — пробормотал старик Егор, глядя куда-то в пустоту, словно перед ним мелькали тени давно ушедших дней. Его голос был тихим, с хрипотцой, будто он сам удивлялся тому, что вспоминал. Время, конечно, подзатерло многое, как мокрый снег следы на тропе, оставляя лишь обрывки. Вытаскиваю эти воспоминания по крупицам, будто рыбу из проруби, цепляясь за запахи, звуки, ощущения. Но есть моменты, которые до сих пор горят в памяти — яркие, как вчерашний закат над тайгой. Гоняю их в голове, как старый фильм на заезженной пленке, и мороз по коже пробирает так же сильно, как тогда, когда всё это со мной случилось.
Сидели мы с ним за простым ужином в его крохотной избушке, затерянной посреди бескрайней тайги. За стенами бушевала холодная сентябрьская ночь — дождь барабанил по крыше, ветер завывал, цепляясь за углы, а где-то вдалеке ухала сова. А внутри было тепло, уютно: печка трещала дровами, отбрасывая золотые блики на грубые бревенчатые стены, и горячая кружка чая грела озябшие пальцы. Егор умел рассказывать так, что слушать его было одно удовольствие — слова лились неспешно, как река в половодье. Я, парень с городскими мозгами, привыкший к шуму машин и свету фонарей, всегда думал, что он любит приукрасить свои истории. Но в тот вечер его глаза блестели как-то по-особому, а голос дрожал от тяжести пережитого.
«Ни леших, ни кикимор я в тайге не встречал, врать не стану, — начал он, отхлебнув чай и вытерев губы рукавом старой рубахи. — Да и не верю я в эти сказки про лесных духов. Но вот что скажу: есть в наших лесах уголки странные, необъяснимые, от которых сердце в пятки уходит. Сам однажды в такой угодил, и до сих пор понять не могу, что это было».
«Погода в тот день была паршивая, — продолжил Егор, глядя в огонь, будто видел в нем отражение того самого дня. — Осень выдалась промозглая, солнце спряталось за тучами, и дождь лил без остановки, превращая тропки в грязное месиво». Решил он тогда выбраться в тайгу — не столько за добычей, сколько чтобы проветрить голову от деревенской суеты. Побродить по мокрым тропкам, вдохнуть хвойного воздуха, пропитанного сыростью, послушать, как капли стучат по листьям, а если повезет, принести домой пару зайцев или рябчика на жаркое.
Два дня топтал лес, пробираясь через колючие кусты и перешагивая поваленные стволы, но удача повернулась спиной — ни зверя, ни птицы. На третий день вышел к Черной сопке — так у нас зовут одну горку, что торчит среди сосен, как старый зуб. Места знакомые, с батей там не раз хаживали, выслеживая косуль или просто сидя у костра под звездами. Но тут погода совсем озверела: ледяной дождь хлещет в лицо, ветер пронизывает до костей, а я стучу зубами от холода, проклиная себя, что не взял лишнюю куртку.
Надо было срочно где-то укрыться, хоть чуть обсохнуть и отогреться, иначе замерз бы насмерть. Гляжу по сторонам — ничего подходящего: только мокрые деревья да скользкие камни. И вдруг у сопки замечаю выступ над камнем, будто сама природа оставила мне подарок. Место удобное: можно и костерок развести, и от ветра спрятаться, и дождь туда не достанет. От одной мысли о тепле ноги сами ускорились, хотя сил уже почти не осталось — каждый шаг отдавался болью в уставших мышцах. Подошел ближе — а там целая сухая выемка, как маленькая пещерка, уютная для ночевки, с ровным полом и стенами, пахнущими мхом и землей.
Я мигом развел огонь — повезло, рядом валялась упавшая сосна, вся в сухих ветках, которые еще не размокли под дождем, да и под выступом нашлись мелкие сучья, хрустящие от сухости. Скоро костерок запылал, отгоняя сырость, я отогрелся, перекусил куском хлеба с сушеным мясом и уже собрался задремать, убаюканный треском дров. Но перед сном подкинул в огонь побольше дровишек, чтобы тепло держалось подольше. Пламя разгорелось, стало светло, как в полдень, и тени заплясали по камням, словно живые.
И тут началось странное. От пляшущего света на каменной стене проступили какие-то закорючки — не то буквы, не то рисунки, вырезанные кем-то древним или вовсе нечеловеческим. Я протер глаза, думая, что усталость играет со мной шутки. А потом из глубины сопки донесся низкий гул — тихий, но пробирающий до дрожи, будто где-то далеко гудят провода под током или земля сама заговорила. Длилось это недолго, минуты две, не больше, и всё стихло, значки пропали, как будто их и не было. Я даже засмеялся нервно: «Показалось, что ли? Перебрал чаю с травами?»
Но тут угли в костре вдруг вспыхнули неестественно ярко, словно кто-то подсыпал в них волшебной пыли. Багровый свет залил всё вокруг — не как от огня, а будто из-под земли сочился, густой и тяжелый. Ночь исчезла, и стало похоже, что закат с рассветом смешались в одно целое, окрасив мир в нездешние краски. Я рванулся встать, чтобы уйти от этого жуткого сияния, но тело налилось тяжестью, как будто в болоте увяз или кто-то невидимый придавил меня к земле. Еле приподнялся, цепляясь за камни, — и рухнул, будто мешок с картошкой. Сколько лежал без чувств, не знаю — время будто растеклось, как смола.
Очнулся — всё как обычно: костерок потрескивает, угли тлеют, вокруг тихо, только капли с деревьев шлепаются на землю. В голове звенит, во рту вкус, будто уголь жевал, а в груди колотится отголосок страха, но в остальном вроде цел. «Что за чертовщина тут творится?» — думаю, потирая виски. Решил дождаться утра и при свете дня глянуть, что за рисунки были на стене — может, найду подсказку, что это было. Спал урывками, то и дело вздрагивая от каждого шороха.
Но утром — сюрприз! Никаких закорючек, ни царапинки — просто голый камень, холодный и мокрый на ощупь. Смотрел, щупал, чуть ли не носом тыкался — ничего. Даже подумал: «Может, это мне во сне привиделось от холода и голода?» Погода чуть разгулялась, но тучи висели низко, тяжелые, как мокрые одеяла, и дождь вот-вот мог вернуться, залив всё вокруг. Надо было сматываться, пока не промок до нитки, да и, честно говоря, ноги сами несли меня прочь от этой сопки — слишком уж она мне нервы потрепала.
Собрался, затоптал костер, проверил рюкзак и пошел домой. Места-то знакомые, сто раз хаживал с отцом и сам. Рядом должна быть речка Серая — шумная, с каменными порогами, ее за версту слышно, как она бурлит и пенится. Но прошел час, а тишина — ни звука воды, ни плеска. И лес изменился: деревья стали гуще, выше, воздух тяжелый, сырой, с каким-то незнакомым привкусом. Ветер шуршит ветками, а птиц не слышно, ни белки не мелькнет, ни ветер не принесет привычного лесного гомона — пустота полная. По спине мурашки побежали, и в горле ком застрял.
К полудню солнце выглянуло, слабое, бледное, но хватило, чтобы прикинуть направление — иду верно. Но вокруг всё чужое: деревья-исполины, каких у нас сроду не росло, с толстыми стволами и ветками, что гнутся под собственной тяжестью, и ни одной знакомой приметы — ни старого пня, ни кривой сосны. Шел часа три, ноги гудят, а куда — сам не пойму. Тут уже паника подступила, сердце заколотилось, как у загнанного зверя.
По моим расчетам, река давно должна быть рядом, я должен слышать ее рокот, чувствовать влажный запах воды, но — ничего. Даже шороха нет, только ветер воет в вышине. К вечеру ноги вывели к огромному озеру. Берег теряется в белесой дымке, конца-края не видно, вода темная, неподвижная, как зеркало. Я замер, дыхание перехватило. У нас в краях озер нет, только ручьи да речушки! «Неужели сбрендил? Или это сон какой-то нескончаемый?» — мелькнуло в голове.
Дождь опять заморосил, мелкий, противный, холод пробирал до костей, одежда липла к телу. Пошел вдоль воды, ища хоть какое-то укрытие, хоть намек на жизнь. В темноте наткнулся на старый сруб — низкий, без окон, с дерновой крышей, поросшей мхом. Такие сто лет назад строили охотники, а этот выглядел свежим, будто вчера сложили. Внутри пусто: очаг из камней, полати из бревен, стены в саже и плесени, от которых тянет сыростью и чем-то кислым. Развел огонь — дым заполнил всё, глаза резало, чуть не задохнулся, пока он не ушел в дыру в потолке. Переночевал кое-как, свернувшись на полатях, подложив рюкзак под голову, и всю ночь прислушивался к шорохам за стенами.
На рассвете двинул дальше, хоть и не знал, куда иду — мысли путались, как лесные тропки после бурелома.
Шел, пока не уперся в овраг — узкий, метров пять в ширину, но длинный, с крутыми краями, поросшими колючим кустарником. Перебрался по поваленному дереву, скользкому от росы, и вдруг — как занавес сняли! Лес ожил: птицы запели, ветер зашумел по-домашнему, принеся запах хвои и мокрой земли, и где-то рядом загудела река. Прислушался — точно, Серая! Ее знакомый рокот пробился сквозь тишину, и я чуть не закричал от облегчения. Так и вышел к ней, к родной воде, что пенилась меж камней.
Вернулся в деревню, а там шок: меня две недели искали, собаки облаяли всю тайгу, люди думали, что я пропал навсегда! А я был в лесу всего пять дней — точно помню, считал закаты. Как так? Где пропадал? Облазил потом всю Черную сопку — каждый склон, каждый камень перевернул. Ни выемки, ни следов костра, ни намека на ту ночевку. Сосну ту нашел, с которой ветки брал, место узнал по приметам, а больше ничего — будто земля проглотила. Овраг тоже исчез, сколько ни искал, хоть и бродил там десятки раз. А про озеро и вовсе молчу — никто о таком не слыхал, ни старики, ни охотники, ни рыбаки.
«Прошло куча лет, а я до сих пор не пойму, что со мной было, — закончил Егор, глядя в пустую кружку, и замолчал. — Верь не верь, заставлять не стану. Но пережил я это, и точка». Его голос затих, а в избушке повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров. Я смотрел на него и думал: может, очередная байка? Он их мастерски плел, бывало, часами травил истории про медведей и волков, сидя у печки с самокруткой в руке.
Но тут каждая мелочь — багровый свет, гул из-под земли, вкус угля во рту, запах сырого камня — звучала так, что волосы вставали дыбом. Даже мне, скептику, привыкшему верить только тому, что можно потрогать, стало не по себе. Где тут правда, а где выдумка — не разберешь. Может, тайга сыграла с ним злую шутку, подбросив морок? Или он и правда заглянул туда, куда простым людям хода нет? Ответа нет, а история эта до сих пор звучит в голове, как эхо в пустом лесу.