— Ты должен меня содержать, я же родственник, — заявил дядя Боря, глядя на меня через стол в моей кухне. Его голос, хриплый от курева, гудел, как старый трактор.
Я стоял у плиты, помешивая борщ, и чуть не уронил ложку. Дядя Боря, брат моей покойной матери, сидел, развалившись, лысина блестела под лампой, в руках дымила сигарета с запахом дешёвого табака. На столе — моя кружка с ромашковым чаем, старая, с трещиной, подарок мамы перед смертью. Я смотрел на него — в мятой куртке, с красными глазами — и чувствовал, как внутри всё кипит. Его наглость была не нова, но в этот раз она дорого ему обошлась.
Меня зовут Сергей, мне 38. Я вырос в посёлке под Тулой, в доме с покосившейся верандой, где мама варила борщ, напевая "Катюшу", а отец чинил трактора, пахнущие соляркой. Дядя Боря, младший брат мамы, был частью детства — высокий, с густыми усами, он приходил с бутылкой, играл на гармошке "Ой, мороз" и обещал: "Серёга, я тебе трактор подарю!". Помню, как в пять лет я упал с забора, он мазал мне колено йодом, смеялся: "Мужик растёт!". В семь он притащил мне ржавую машинку, я радовался, пока мама не шепнула: "Он её в карты выиграл". К десяти он пропал — уехал в город, мама сказала: "Пьёт, Серёж, не жди". Она умерла, когда мне было 20 — рак, быстро. Отец ушёл следом, от тоски. Я остался один, продал дом, переехал в Тулу, стал механиком в автосервисе. Живу в двушке, купленной на сбережения, чиню машины, рисую трактора в блокноте, пью ромашковый чай из маминой кружки: "Береги себя, сынок".
Дядя Боря появлялся редко. В 25 я встретил его на базаре — худой, вонючий, с бутылкой. "Серёга, одолжи сотку", — буркнул он. Я дал, он исчез. В 28 он пришёл пьяный к гаражу: "Дай на хлеб". Я дал пятьсот, он пропал. В 30 звонил: "Серёг, приму, плохо мне". Я буркнул: "Не надо", но он всё равно явился через год. Я знал — пьёт, играет в карты, живёт по подвалам. Но он был роднёй, и я терпел — мама шептала: "Помогай, он брат". Его усы выцвели, голос охрип, но наглость осталась.
Тот день я запомнил. Я вернулся с работы, пахнущий маслом — чинил "Газель" до ночи. Дядя Боря сидел в кухне, курил, пепел падал на пол. На столе — пустая банка из-под моего пива.
— Ты как вошёл? — спросил я, бросая ключи.
— Дверь открыта была, — ухмыльнулся он, туша сигарету о банку. — Чай давай.
Я налил ромашковый — он скривился: "Дрянь". Поставил борщ на плиту, он буркнул:
— Ты должен меня содержать, я же родственник.
Я замер. Борщ шипел, ложка звякнула. Хотел выгнать его в тот же миг, но вспомнил мамин шепот: "Он брат".
— Почему должен? — спросил я, сжимая кулаки.
— Мать твоя мне обещала, — сказал он, глядя в пол. — Я семью держал, пока она с тобой возилась. Теперь твоя очередь.
— Ты пил, — отрезал я. — Нас бросил.
— Я её выручал в молодости, — он вскинулся. — Деньги давал, пока не спился. Ты один, я один. Докажи, что мужик.
Я молчал, помешивал борщ. Вспомнил, как мама плакала, когда он пропал, как отец бурчал: "Борька — ветер". Его наглость душила, но я выждал.
Наутро я решил проверить. Он спал на диване, храпя, как трактор, я оставил на столе тысячу рублей — якобы случайно. Ушёл "в гараж", спрятался у соседа Коли. Коля, тракторист с седыми усами, налил мне чаю: "Серёг, он тебя обманет, гони его". Я кивнул, вернулся через час. Дядя Боря пил мой чай, денег не было.
— Где тысяча? — спросил я, скрестив руки.
— Какая тысяча? — он поправил несуществующие усы, ухмыльнулся.
— Та, что тут лежала, — кивнул я. — Взял?
— Серёга, ты чего? — хохотнул он. — Может, кот утащил?
Я проверил куртку — пачка сигарет, моя тысяча, мятый билет на поезд. Швырнул деньги на стол.
— Это что? — спросил я.
— Ну взял, — пожал он плечами. — Думал, тебе не жалко. Мы же родня.
— Ты вор, — отрезал я. — Уходи.
— Я брат твоей матери! — крикнул он, вставая. — Ты должен!
— Посмотрим, — сказал я и ушёл в комнату, рисовать трактор в блокноте — успокаивало.
Я поговорил с тётей Ниной, соседкой через забор. "Он в карты проигрался", — шепнула она, поливая огурцы. Коля добавил: "Гони его, Серёг". Мамин голос шептал: "Помогай, но знай меру". Дядя Боря остался на неделю, требовал: "Дай на пиво", "Купи хлеба". Я записывал в блокнот его слова — как уроки, которые мама вела. Во вторник я чинил старый стул — скрипел, как наш дом, — он вошёл: "Серёга, дай сотку". Я буркнул: "Нет". Он хмыкнул: "Скряга".
В среду он перешёл черту. Я чинил печку в гараже, вспоминая, как отец топил её, напевая "Калинку". Дядя Боря явился с бутылкой: "Серёга, дай ещё, родня же". Я швырнул отвёртку.
— Ты пил всю жизнь, — сказал я. — С чего я должен?
— Мать твоя обещала, — буркнул он, хлебнув. — Я её выручал.
— Ты её бросил, — отрезал я. — Как отца.
— Я брат! — он пролил пиво на пол. — Ты обязан!
— Увидишь, — сказал я и ушёл вязать шарф — серый, как тот, что мама вязала ему.
В четверг я вспомнил детство. Мы с Лёшкой, сыном тёти Нины, гоняли мяч, дядя Боря играл на гармошке у забора. Мама кричала: "Боря, не пей!" Он смеялся, подбрасывал меня: "Серёга, ты мой!". Вечером она плакала: "Он опять деньги проиграл". Я рисовал трактора, мечтая, что он вернётся с обещанным. Не вернулся.
Позже я нашёл коробку в подвале — жестяную, с мамиными сбережениями. Она копила с шитья на заказ, шепнула перед смертью: "Серёж, это твоя защита". Двадцать тысяч рублей, мятые, но живые. Дядя Боря не знал. Я ждал.
В пятницу он ушёл "за хлебом", я спрятал коробку в гараже. Вечером сказал: "Денег нет". Он буркнул: "Ты обязан", и ушёл спать. Я открыл счёт, вложил всё, позвонил другу юриста: "Оформлю долг". Бумага гласила: дядя Боря должен тридцать тысяч с процентами за годы. Собрал его вещи — куртку, ботинки, шарф — и оставил у двери с запиской: "Плати или вали".
Он вернулся в субботу, пьяный, с гармошкой. Увидел вещи.
— Это что? — спросил он, кашляя.
— Твоё, — сказал я, ставя борщ. — Ты мне должен тридцать тысяч. Плати или в суд.
— Ты шутишь? — он хохотнул, но глаза забегали. — Я родня!
— Ты мне должен, — сказал я. — За каждый ‘заём’. Смотри.
Он открыл бумагу, побледнел: "Я брат твоей матери!"
— Ты её предал, — отрезал я. — Плати.
— Я в суд пойду! — крикнул он, хватая куртку.
— Иди, — сказал я. — Там разберёмся.
— Ты не мужик! — он швырнул гармошку на пол.
— Увидишь, — сказал я, глядя, как он уходит. Дверь хлопнула, печка загудела. Я пили чай, смотрел на коробку — пустую, как его слова. Заплакал — не от жалости, от злости.
Прошёл месяц. Я чинил "Газель", пел "Ой, мороз" — как он в детстве. Коля сказал: "Он в городе, в карты играет". Тётя Нина шепнула: "В подвале живёт". Дядя звонил: "Серёг, прости, давай забудем". Я ответил: "Плати". Вчера я рисовал трактор, вспоминая, как мама плакала, как отец бурчал. Его наглость дорого обошлась — остался ни с чем. Иногда думаю: вернётся ли он? Но знаю — я не должен.