Мелвил: историал кита
Крупнейшим американским литературным классиком считается Генри Мелвилл (1819 — 1891), остававшийся при жизни мало известным автором и открытый только в начале ХХ века. Сам Мелвилл был моряком и участвовал в морских экспедициях — в частности, рыболовецких и географических. Поэтому он прекрасно знал стихию моря и детали жизни моряков.
В своих романах Мелвилл преимущественно описывает океан и трудную борьбу с этой стихией людей, сделавших мореплавание своей профессией. В своем самом известном романе «Моби Дик»[1], Мелвилл создает грандиозную метафору моря и его чудовищного властелина — белого кита Моби Дика, которого не может одолеть ни один самый изощренный и решительный китобой. Моби Дик — символ самого Моря, его сущность, гештальт морской стихии. Мелвилл видит в нем обобщающую метафору талассократии, на стороне которой он сам стоит. Смысл жизни моряка — в погоне за гигантским китом-убийцей, в смертельном поединке с ним, в ходе которого противоборствующие стороны меняются местами — капитан Ахаб, преследующий Моби Дика, сам постепенно перенимает его черты — становится безжалостным, жестоким и беспощадным. В погоне за белым китом капитан Ахаб начинает воспринимать его как маску, под которой скрывается нечто непознаваемое. Отсюда зловещие легенды о том, что Моби Дик бессмертен и вездесущ, поскольку его одновременно видят в разных местах. Его стратегии борьбы с китобоями настолько утончены, что у капитана Ахаба складывается впечатление, что он имеет дело с разумным, хотя и злым существом.
Моби Дик начинает привлекать внимание американцев как раз по мере того, как сами США становятся все более талассократическими. И не случайно настоящий культ Мелвилла и признание его величайшим классиком американской литературы приходятся на 20-е годы ХХ века — когда США, следуя программе 14 пунктов Вудро Вильсона, вступают в океаническую фазу своего историала, перенимая эстафету у Англии. В ту эпоху, когда Мелвилл писал свой профетический для США роман, эта талассократическая идентичность была имплицитна и еще далеко не столь однозначна.
Следует обратить внимание на трагический конец романа: все участники похода за Моби Диком, весь экипаж корабля «Пекод» гибнут, и в последним гибнет сам капитан Ахав, инициатор смертельной схватки. Только один член команды — Ишмаэль, от имени которого ведется рассказ, спасается на пустом гробе.
Моби Дик — это другое название библейского Левиафана, и имена героев романа, а также частые прямые цитаты, указывают на то, что сам Мелвилл ясно осознавал параллели с сюжетами «Библии». О символизме кита как одного из двух основополагающих принципов геополитики писал Карл Шмитт в своей программной работе «Земля и Море».
Изначальный антагонизм земли и моря был замечен с давних пор, и еще в конце XIX века имевшуюся тогда напряженность в отношениях между Россией и Англией любили изображать в виде битвы медведя с китом. Кит обозначает здесь огромную мифическую рыбу, Левиафана, о котором мы еще кое-что услышим, медведь же означает одного из многих представителей наземных животных. Согласно средневековым толкованиям так называемых каббалистов, всемирная история суть не что иное, как борьба между могущественным китом, Левиафаном, и столь же сильным наземным животным Бегемотом, которого представляли себе в виде быка или слона. Оба имени — Левиафан и Бегемот — заимствованы из книги Иова (главы 40 и 41). Итак, каббалисты утверждают, что Бегемот старается разорвать Левиафана своими рогами и зубами, Левиафан же стремится зажать своими плавниками пасть и нос Бегемота, чтобы тот не смог есть и дышать. Это предельно наглядное, какое только и позволяет дать миф, изображение блокады континентальной державы морской державой, которая закрывает все морские подходы к суше, чтобы вызвать голод. Так обе воюющие державы убивают друг друга.[2]
Далее Шмитт, разбирая фигуру Левиафана и анализируя переход английской, а затем американской цивилизации к талассократии, говорит непосредственно о Мелвилле.
Мелвилл же является для мировых океанов тем, чем для восточного Средиземноморья является Гомер. В захватывающей повести «Моби Дик» (1851) он описал историю великого кита , Моби Дика, и охотящегося за ним капитана Ахаба, сложив тем самым величайший эпос океанской стихии.[3]
Карл Шмитт, основываясь на романе Мелвилла, выдвигает тезис о том, что открытие стихии Моря, как особой парадигмы цивилизации[4], есть в целом дело рук охотников за китами. Он пишет:
Охотники на кита, о которых здесь идет речь, были, напротив, истинными охотниками, а не банальными ловцами, и уж точно не забивали китов механическим способом. Они гнались за своей добычей из вод Северного моря или от атлантического побережья на парусниках и гребных судах через огромные пространства мировых океанов, а оружием, с помощью которого они вступали в битву с могучим и хитрым морским гигантом, являлся гарпун, бросаемый человеческой рукой. Это была опасная для жизни битва двух живых существ, причем оба они, не будучи рыбами в зоологическом смысле, передвигались в стихии моря. Все подручные средства, которые использовал в этой борьбе человек, тогда еще приводились в действие мускульной силой самого человека: парус, весло и гарпун, смертельное метательное копье. Кит был достаточно сильным для того, чтобы одним ударом своего хвоста разнести в щепки корабль и лодку. Человеческой хитрости он мог противопоставить тысячу собственных уловок. Герман Мелвилл, который сам много лет служил матросом на китобойном судне, описывает в своем «Моби Дике», как между охотником и его жертвой возникают, можно сказать личная связь и интимные отношения дружбы-вражды. Здесь человек все более погружается в стихийную бездну морского существования, благодаря борьбе с другими обитателями моря. Эти охотники на кита плавали под парусами с севера на юг земного шара и от Атлантического до Тихого океана. Все время следуя таинственным путям кита, они открывали острова и континенты, не делая из этого большого шума. У Мелвилла один из этих мореплавателей, познакомившись с книгой первооткрывателя Австралии капитана Кука, произносит такие слова: этот Кук пишет книги о вещах, которые охотник на китов не стал бы даже заносить в свой судовой журнал. Мишле спрашивает : Кто показал людям океан ? Кто открыл океанические зоны и проливы? Одним словом: Кто открыл земной шар? Кит и охотник на кита! И все это независимо от Колумба и от знаменитых золотоискателей, которые с большой шумихой ищут то, что уже найдено благородными рыбаками Севера, из Бретани и из страны Басков. Мишле говорит это и продолжает: эти охотники на кита являют собою величайшее проявление человеческого духа. Без кита рыболовы всегда оставались бы только на побережье. Рыба-кит заманила их в океаны и даровала независимость от берега. Благодаря киту были открыты морские течения и найден проход к Северу. Кит предводительствовал нами.[5]
По Шмитту, Мелвилл в своем романе заглядывает в самую глубину парадигмы Моря, и погоня за Моби Диком становится метафизической притчей об отношениях человека с Левиафаном или с дьяволом, «князем мира сего». Однако по мере того, как цивилизация утрачивает вертикальное измерение, становится исключительно имманентной, а северо-американская цивилизация идет в авангарде этого процесса, «князь мира сего» оказывается в положении единственной правящей инстанциии, то есть превращается в «имманентного бога» Модерна. Так от оппозиции капитан Ахаб/белый жестокий кит мы переходим к диалектическому отношению мыслящего субъекта с могуществом природы, из которой он же и вышел. И в этом случае Моби Дик олицетворяет собой пантеистическую субстанцию Спинозы — персонифицированную, но не в человеке, а в морском звере, в Левиафане, мощь чистого наличия.
Уолт Уитмен: песнь Титанополиса
Американский поэт XIX века, лучше всего передающий специфику американской идентичности, — Уолт Уитмен (1819—1892). Уитмен происходит из англо-голландской семьи, но показательно, что все его предки и по материнской, и по отцовской линии были мореплавателями. Талассократия и ее ценности у Уитмена в крови в самом прямом смысле. Его детство проходит в Нью-Йорке и его мировоззрение складывается именно на севере США, отражая доминантную для США систему ценностей и представлений. Он — либеральный прогрессист, убежденный сторонник демократии и при этом горячий американский патриот. Уолт Уитмен воплощает в себе образцовую фигуру homo americanus со всеми его характерными чертами.
Главная черта поэзии Уитмена — это абсолютная удовлетворенность status quo и непоколебимая вера в прогресс. Это — типичный американский оптимизм, лишенный каких-либо сомнений или тревог. «Город на холме» строится, и все человечество, вслед за Америкой, идет в его направлении. Экспансия является универсальным законом. Всё развивается, и этот ход вещей вызывает у Уитмена чистый восторг и чувство сопричастности к закону мироздания, в котором все есть движение. Уитмен пишет в своем программном стихотворении «Рожденный на Поманоке» (Starting From Paumanok):
Весь мир стремительно расширяется отныне,
Люди, природа, промышленность — все развивается неистово,
быстро, бесстрашно,
Мир первобытен снова, нескончаемая цепь величественных
видений удлиняется,
Новое великое человечество превзошло предков, оно участвует
в новом состязании,
Новая политика, новая литература и религия, новые изобретения
и искусства.
Их возвещает мой голос — я не буду более спать, я встану,
И вы, океаны, которые дремали во мне! О, как я чувствую вашу
бездонность, там, в глубине, созревают невиданные
доселе волны и штормы.[6]
O expanding and swift! O henceforth,
Elements, breeds, adjustments, turbulent, quick, and audacious;
A world primal again—Vistas of glory, incessant and branching;
A new race, dominating previous ones, and grander far—with new
contests,
New politics, new literatures and religions, new inventions and arts.
These! my voice announcing—I will sleep no more, but arise;
You oceans that have been calm within me! how I feel you, fathomless,
stirring, preparing unprecedented waves and storms.
Здесь отчетливо видна вся стихия северо-американского титанизма: земное природное существо встает и разгибается во весь рост. В потоке бурного становления новое попирает собой древнее и вечное, увлекаясь стремительным ходом вещей — прогрессом, развитием, совершенствованием, техническими и географическими открытиями. И это непрерывное новаторство возводится в политику, литературу, искусство и религию. Как в теологии мормонов Бог подлежит становлению и прогрессу, так у Уитмена возникает новая — чисто американская — религия, религия прогресса.
Однако северо-американский англосаксонский колониальный буржуазный гений Уитмена ясно отдает себе отчет в том, что это новейшая культура есть развертывание древней океанической стихии. Он ясно осознает, что внутри него клокочет опыт предков — моряков и охотников за Левиафаном. Отсюда и строки:
И вы, океаны, которые дремали во мне! О, как я чувствую вашу
бездонность, там, в глубине, созревают невиданные
доселе волны и штормы.[7]
You oceans that have been calm within me! how I feel you, fathomless,
stirring, preparing unprecedented waves and storms.
Новая религия — это религия Левиафана, и американский титанизм здесь, действительно, возводится к своей чистой и завершенной парадигме.
Этому талассакратическому культу прогресса соответствует и «новая политика». Для Уитмена, как для каждого носителя этой магистральной для США идентичности, ей может быть только демократия. И Уитмен прямо воспевает «новую политику»:
Демократия!
Я рядом с тобой, и радостная песнь раздувает мое
горло.
Жена моя! Потомству нашему и потомству собратьев наших,
Тому, кто ныне живет, и тому, кто должен прийти,
Я готов вдохновенно петь гимны возвышенные и могучие,
каких еще не слыхивала земля.[8]
Democracy!
Near at hand to you a throat is now inflating itself and joyfully
singing.
Ma femme!
For the brood beyond us and of us,
For those who belong here, and those to come,
I, exultant, to be ready for them, will now shake out carols stronger
and haughtier than have ever yet been heard upon earth.
Обращаясь к «демократии», Уитмен называет ее «своей женой», при этом показательно, что он произносит эту фразу по-французски Ma femme!, вероятно ссылаясь на якобинский опыт Великой Французской революции.
Откровенность Уитмена и его авангардизм состоят в том, что он открыто воспевает все то, что официальная американская культура стремится завуалировать моралью и подчас пуританским аскетизмом. Уитмен разрывает конвенции и прямо беззастенчиво сладострастно воспевает «материальные ценности», «эгоизм» и «индивидуализм».
Я сложу правдивые стихи о материальных ценностях,
которые необходимы, чтобы тело здравствовало,
а непредвзятый ум работал, не поддаваясь смерти;
Я покажу эгоизм и докажу, что он существует, и я стану
певцом индивидуальности,
Я покажу мужчин и женщин и докажу, что они равно
прекрасны,
О великом акте зачатия я скажу! Слушайте меня, ибо со всей
решимостью и бесстрашием я намерен заявить, что он
великолепен.[9]
I will make the true poem of riches,
To earn for the body and the mind whatever adheres, and goes forward,
and is not dropt by death.
I will effuse egotism, and show it underlying all — and I will be the
bard of personality;
And I will show of male and female that either is but the equal of
the other;
And sexual organs and acts! do you concentrate in me — for I am
determin'd to tell you with courageous clear voice, to prove
you illustrious.
В другом месте в стихотворении «Песнь о себе» Уитмен выражается еще более определенно:
Верую в плоть и ее аппетиты,
Слух, осязание, зрение - вот чудеса, и чудо - каждый
крохотный мой волосок.
Я божество и внутри и снаружи, все становится свято, чего
ни коснусь и что ни коснется меня,
Запах моих подмышек ароматнее всякой молитвы,
Эта голова превыше всех Библий, церквей и вер.
Если и чтить одно больше другого, так пусть это будет мое тело
и любая частица его,
Прозрачная оболочка моя, пусть это будешь ты![10]
I believe in the flesh and the appetites,
Seeing, hearing, feeling, are miracles, and each part and tag of me is a miracle.
Divine am I inside and out, and I make holy whatever I touch or am touch'd from,
The scent of these arm-pits aroma finer than prayer,
This head more than churches, bibles, and all the creeds.
If I worship one thing more than another it shall be the spread of my own body, or any part of it,
Translucent mould of me it shall be you!
Именно таким самообожествленным чисто телесным существом и является homo americanus, сын прогресса и Манхэттена, почитающий плоть и эгоизм, техническое развитие и свободную торговлю, демократию и запахи собственного тела. С предельной ясностью Уитмен дает портрет американской цивилизации, чистым субъектом, архетипом которой он осознает самого себя.
Здесь Уитмен уходит от пуританской сдержанности и провозглашает откровенный культ тела и социал-дарвинизм. Индивидуализм — вот всеобщий закон, на котором все покоится (I will effuse egotism, and show it underlying all). Следовать собственным телесным желаниям и гнаться за приобретением богатств — это и есть прогресс и развитие, это и есть свобода.
Культ именно такой свободы — телесной, торговой и индивидуалистической — Уитмен завещает Штатам, как основу той самой «новой политики», которой для него является демократия. Обращаясь к Штатам, Уитмен восклицает в своем знаменитом сборнике «Листья травы»:
Говорю всем Штатам, и каждому из них, и любому городу
в Штатах:
«Побольше противься - подчиняйся поменьше».
Неразборчивое послушание - это полное рабство,
А из полного рабства, нация, штат или город не возвратятся
к свободе.[11]
To the States, or any one of them, or any city of The States, Resist much, obey little;
Once unquestioning obedience, once fully enslaved;
Once fully enslaved, no nation, state, city, of this earth, ever afterward resumes its liberty.
Это чисто титаническое толкование свободы — Resist much, obey little — точно воспроизводит ὕβρις, чрезмерность, опора на телесную индивидуальную субстанцию, абсолютизированный эгоизм и хтоническую волю. Но в Манхэттенском космосе Уитмена все между собой тесно связано — эгоизм, религия, политика, телесность. Мы имеем дело со структурой Титанополиса, во всем противоположного Платонополису, космическому аполлоническому государству Платона, где напротив, общим знаменателем является трансцендентность[12]. У Уитмена все структуры человека, мира и природы объединены всепроницающей имманентностью, в которой, однако, нет оппозиции субъекта и рока (как в трагических культах Ва’ала[13]). Титаническое начало здесь надежно укоренено в материнской стихии имманентного, действует внутри нее и в согласии с ней. Последние следы дифференциала, еще вполне сохраняющиеся у Мелвилла между капитаном Ахабом и Моби Диком, у Уитмена окончательно стерты. Уитмен уже в полном смысле слова и есть Моби Дик, сам Левиафан, воспевающий абсолютность своей чистой имманентности, роковой американский мужчина, безумный и могущественный от своего глубинного завораживающего дерзкого невежества.
И здесь Уитмен провозглашает самое главное: Штаты и являются выражением того, с чем себя отождествляет поэт-Левиафан. США и есть высшая религия, но не как государственная трансцендентность, а именно как квинтэссенция чистой демократии, как анти-государство, централизированное лишь в той мере, в какой это необходимо для принудительного переплавления всего населения в индивидуализированную атомарную массу и выплавления из нее «человека американского», homo americanus. В океане чистой имманентности даже религия должна быть культом прямого и чистого наличия. Это и есть американская религия, религия Штатов.
Я утверждаю: подлинное и надежное величие этих Штатов -
вот истинная религия,
И нет на земле другого величия подлинного и непреходящего
(Нет ни существа, ни жизни достойной без этой религии.
Нет ни страны, ни мужчины, ни женщины без этой
религии).[14]
I say that the real and permanent grandeur of These States must be
their Religion;
Otherwise there is no real and permanent grandeur:
(Nor character, nor life worthy the name, without Religion;
Nor land, nor man or woman, without Religion.)
Этот апофеоз Соединенных Штатов — наиболее откровенная и чисто расистская констатация, в которой нет ни малейшей поэтической метафоричности. Эти строки Уитмена можно воспринимать как сухую строку Конституции, главного закона образцового и совершенного Титанополиса.
Источники и примечания:
[1] Мелвилл Г. Моби Дик или белый кит. М.: Азбука-классика, 2005.
[2] Шмитт К. Земля и Море/Дугин А.Г. Основы геополитики. М.: Арктогея-Центр, 2000. С. 844.
[3] Шмитт К. Земля и Море. Указ. соч. С. 849.
[4] Дугин А.Г. Ноомахия. Англия или Британия? Морское могущество и позитивный субъект. Указ. соч.
[5] Шмитт К. Земля и Море. Указ. соч. С. 851.
[6] Уитмен У. Стихотворения и поэмы/ Уитмен У. Стихотворения и поэмы/Лонгфелло Г., Уитмен У., Дикенсон Э. Песнь о Гайавате. Стихотворения и поэмы. Стихотворения. М.: Художественная литература, 1976. С. 184.
[7] Уитмен У. Стихотворения и поэмы. Указ. соч. С. 184.
[8] Уитмен У. Стихотворения и поэмы. Указ. соч. С. 180.
[9] Уитмен У. Стихотворения и поэмы. Указ. соч. С. 180.
[10] Уитмен У. Стихотворения и поэмы. Указ. соч. С. 207.
[11] Уитмен У. Стихотворения и поэмы. Указ. соч. C. 170.
[12] Вспомним последовательную и радикальную критику Платона Сантаяной. См. Santayana G. Platonism and the Spiritual Life. Op. cit.
[13] Дугин А.Г. Ноомахия. Семиты. МОнотеизм Луны и гештальт Ва’ала. Указ. соч.
[14] Уитмен У. Стихотворения и поэмы. Указ. соч. C. 178.