Наверное, мои родители очень сильно грешили, раз мне с детства так страшно не везло. Но что это были за грехи, я никогда не узнаю — так, как не знаю имен своих родителей. Не зря у меня была фамилия Неизвестная. Эту фамилию мне дали в доме малютки. Я не отказница и даже не подкидыш— доорые люди выудили меня, новорожденную (даже пуповина не была обрезана), из выгребной ямы. Иногда я думаю, что лучше бы мне тогда захлебнуться в навозной жиже. Не пришлось бы многие годы расплачиваться за чужие грехи. Но врачи районной больницы вытащили меня с того света...
Жизнь в детском доме я хотела бы забыть, да не смогу. Воспитательница называла меня Дерьмохлебкой. Я была слишком мала, чтобы понимать, что означает это прозвише, но оно мне не нравилось. Пыталась объяснить ей, что меня зовут Анжелика (имя мне дала няня из дома малютки -в честь героини популярного в те годы французского фильма).
— Станешь маркизой, тогда и будешь Анжелика. А пока ты Дерьмохлебка, поняла?!
Я не помню, как звали эту воспитательницу, потому что она требовала, чтобы дети называли ее мамой. До сих пор при слове «мама» меня бросает в дрожь. Эта женшина с видимым удовольствием рассказывала вместо вечерней сказки«поучительные» истории: например, как меня нашли в сельском сортире, а другую девочку, с не менее изысканным, чем уменя, именем Виолетта, — в мусорном контейнере...
За малейшее непослушание она наказывала нас, причем каждый раз придумывала что-нибудь новенькое. Де Когда фантазия «мамы» иссякала, она прибегала к традиционному наказанию — заставляла провинившегося голым стоять на одной ноге в туалете. Причем для усиления эффекта девочек ставила в мальчиковый Туалет, а мальчиков — в туалет для девочек. Думаю, она была просто больным человеком, потому что садизм — это болезнь.
Директриса детдома, по сути, была завхозом и в воспитательный процесс не вмешивалась, другие воспитатели были немногим лучше, да и с «мамой» старались не связываться. Защиты искать было не у кого. Оставалось только мечтать когда-нибудь вырваться из этого ада.
После школы я поступила в строительное ПТУ. Общежитие, где поселилась, было старым и мало приспособленным к проживанию.Трубы текли, по стенам душевой ползали мокрицы, готовить приходилось по ночам, потому что на весь этаж была одна плита, а из четырех ее конфорок работали только две. Но бытовые неурядицы казались мне ерундой. Главное — здесь никто не мог меня ударить или унизить. Так наивно я думала до тех пор, пока в нашем крыле здания не затеяли ремонт и всех, кто там жил, не расселили по другим комнатам... Мою новую мучительницу звали Валентиной. Уж не знаю, чем я так не понравилась этой рослой вульгарной девице, но она издевалась надо мной, как могла. Включала на полную громкость музыку, когда я хотела спать или болела, собирала в спичечный коробок мокриц и выпускала в мою постель, сбрасывала на пол только что постиранное белье... Может, я смоглабы поставить ее на место, но Валентина сумела настроить против меня соседок. Они не были жестокими и злыми, но... Встать на мою защиту — значило поссориться с Валентиной. Лучще уж подыграть ей, думала каждая из них, чем самой стать изгоем. Так что мне снова оставалось только терпеть. Хотя однажды я не выдержала (Валя выносила кастрюльку с прокисшим супом и как бы нечаянно вылила его в мои единственные зимние сапоги). Это случилось за час до новогодней дискотеки.
Мои соседки ушли, цинично пожелав мне приятного вечера, а я бросилась ничком на кровать и проревела белугой минут сорок, а потом пошла к коменданту и пожаловалась на Валентину. Думала, комендантша переселит меня в другую комнату, а она... решила повоспитывать мою мучительницу. Вызвала ее в кабинет, пригрозила пальчиком: «Ну-ну-ну.. Вы почему, учащаяся Сорокина, обижаете учащуюся Неизвестную? Не-хо-ро-шо!»
Валентина тут же объяснила мне, что стучать на подруг нехорошо. Мне сделали «темную» и избили. А потом она сняла с моего лица подушку и прошипела мнев лицо: «Если вякнешь кому нибудь — убью!» Глядя в ее белые от ненависти глаза, я отчетливо поняла: вправду убьет. Тюкнет по голове в темном переулке — и концы в воду. Менты искать убийцу сироты-пэтэушницы не будут, уних с заказухами бизнесменов-депутатов дел по горло. Что мне оставалось? Угадали — терпеть.
И я терпела до тех пор, пока не узнала, что бывшим детдомовцам положена от государства жилплощадь. Дождалась каникул и отправилась в райнсполком. Чиновник, к которому я попала на прием, подтвердил: да, положена, и попросил зайти через месяц. Честно признаться, я ни на что особо не надеялась. Стать обладательницей собственного жилья, пусть даже малюсенькой комнатки в коммуналке? Несбыточная мечта! Но чудеса случаются. Темная и несуразно вытянутая «вагончиком» комната в густонаселенной коммунальной квартире показалась мне сказочным дворцом.
Одна из соседок подарила мне матрац и старый кухонный стол. Теперь у меня было где спать и где заниматься. Судьба устала награждать меня колотушками и сделала передышку. Но передышка оказалась весьма недолгой. Прошло не болыше двух недель, и однажды утром в мою комнату постучала старушкасоседка: «Анжелика, к тебе пришли». В комнату вошли двое солидных, хорошо одетых мужчин, махнули у меня перед носом какими-то корочками... Один из них поздравил меня с новосельем и вручил букет цветов и чайный сервиз в коробке. А второй добавил, что для того, чтобы стать официальной владелицей этой комнаты, я должна подписать кое-какие документы. Мне было всего шестнадцать лет, пятнадцать из которых я прожила в мирке детского дома. Я совершенно не знала жизни и поэтому без колебаний поставила
на бумагах свою закорючку.Даже торопила гостей, потому что не терпелось поскорее рассмотреть сервиз.
А через три дня пришли какие-то люди и заявили, что моя комната принадлежит им. Я отказалась выселяться. Тогда они ушли и вернулись с милицией.
— Вам придется освободить помещение, — сказал лейтенант
— Но это моя комната! — расплакалась я.
— А подпись на дарственной чья? — перед глазами заплясали те самые подписанные мною бумажки. Одна из сердобольных соседок (та, что подарила матрац и стол) разрешила переночевать у нее и посоветовала обратиться в суд. Но в суде сказали, что дело я в любом случае проиграю.
— Читать умеешь? С головой все в порядке? Бумаги подписывала без принуждения? Значит, сама виновата! Вернуться в общежитие я побоялась, да и учиться дальше не стала. Пошла по стройкам:
— Возьмите меня на работу! Диплома нет, но штукатурить и обои клеить могу...
Мне повезло.
— Посмотрим, что ты за мастер, — сказал прораб и повел меня в дом, где шли отделочные работы.
— Отштукатуришь этот угол — позовешь.
Когда окончила работу, постоял, покачиваясь с пятки на носок, похвалил:
— Могешь -и добавил: — Документы при себе? Можешь ехать в контору оформляться.
— А общежитие у вас есть? — спросила я.
— Нету. Тебе жить негде?
— Негде..,
Прораб почесал затылок:
— Азачем тебе общага? У меня мать в пригороде живет — недалеко, всего две остановки электричкой.
В город перебираться не хочет, а мы с женой работаем, опять же, детей трое, часто к ней наведываться не можем.
А ты бы смогла у нее бесплатно жить. И тебе крыша над головой, и ей веселее, и мне спокойнее.
— Совсем бесплатно? — переспросила я, не веря в такую удачу.
— Денег платить не надо. По хозяйству поможешь, в аптеку сгоняешь, если что...
Евдокия Трофимовна оказалась доброй женщиной. По вечерам мы с ней пили чай с баранками и вели долгие беседы. Точнее, баба Дуся рассказывала, а я слушала. Сколько она пережила на своем веку, сколько повидала! Вот кого жизнь била, куда там мне. И война, и голод, и сталинские лагеря, и гибель мужа, и смерть ребенка... Другой бы ожесточился, а баба Дуся - нет. Я про себя ее святой называла. Однажды Евдокия Трофимовна вдруг оборвала свой рассказ на полуслове;
— Что это я все о себе рассказываю? Ты бы, Анжелочка, про свою жизнь что-нибудь рассказала.
— Можно, я не буду? Очень больно вспоминать...
— Вспоминать — удел стариков, а ты еще совсем молодая, в будущее глядеть должна. Как тебе на стройке работается?
— Хорошо, — улыбнулась я.
— А парень у тебя есть?
— Ухаживает один каменщик. Витей зовут.
— Хороший человек?
— Вроде хороший. Ласковый. Заботливый. Подарки дарит. Вот недавно на праздник подарил, — я прикоснулась к вдетым в уши серебряным сережкам.
— Пьет много?
— Как все... — я пожала плечами.
— Мой Коля совсем не пьет.
— Так у Николая Петровича язва, -засмеялась я, -а все остальные пьют.
Евдокия Трофимовна помолчала, а потом спросила;
-Замуж за него собираешься?
— Витя мне намекал... Не знаю пока.
— Аты не спеши, девонька. Приглядись сначала получше. Поначалу они все ангелы, а потом.., Некоторые, как мой Петруша, до смертного часа ангелами остаются, а иные после свадьбы в дьяволов превращаются. Не спеши...
— Не буду, — обещала я.
Но долго присматриваться к Виктору не получилось. Через два месяца после того разговора баба Дуся умерла во сне, и прораб Петрович, виновато отводя глаза, попросил меня поискать другое жилье:
— Понимаешь, Анжела, мы дом продавать надумали...
А тут как раз Виктор с предложением подоспел, и я согласилась выйти за него замуж...
Сначала все было хорошо. Не так, как в книгах или в кино, но у меня были свои точки отсчета. Есть муж, который заботится, есть крыша над головой - что еще нужно для счастья? С работы ушла -Виктор настоял. Из-за ревности, увидел как-то, как мы Мишкой Ерохиным смеялись, подбежал, схватил меня
за руку, оттащил в сторону:
-С завтрашнего дня дома будешь сидеть, поняла? Не хочу, чтобы на тебя чужие мужики пялились! | Я не возражала. Роль хозяйки мне нравилась, но я почти ничего не умела, а тут подвернулась возможность поучитьмя— и готовить, и шить... Даже радовалась, дурочка: — вот как меня муж бережет, работать на стройке запретил. А то, что ревнует, даже хорошо — значит, любит. Когда он в первый раз меня ударил, я даже не обиделась. Ударил несильно и, если разобраться, за дело — увлеклась сериалом и не успела приготовить ужин. Запудрила синяк под глазом, извинилась перед мужем и пообещала впредь быть порасторопнее. Обещание я выполнила и никогда больше, не переделав всех домашних дел, телевизор не включала. Но от новых побоев меня это не спасло. Сначала Вите достаточно было любого повода, чтобы «погладить» меня кулаком, а потом стал бить и без повода, причем с каждым разом все безжалостнее.
«Бьет — значит, любит, — внушала я себе и добавляла: — Почти всех женщин бьют мужья. Виктор дерется, только когда пьяный, а трезвым он бывает все-таки чаще». Когда я забеременела, муж немного поутих. И пить стал гораздо меньше. Я обрадовалась, думала, после рождения ребенка Виктор совсем «завяжет» и будет у нас самая хорошая семья. Получилось иначе. Узнав, что я родила сына, муж на радостях ушел в двухнедельный запой. Так что вышла я из роддома, а тут сюрприз: Виктора уволили за прогулы. Правда, каменщик он был отличный и вскоре нашел другую работу, но пить стал больше прежнего. И меня уже не просто «учил», а бил смертным боем, Однажды, увидев, что сосед помогает мне донести сумки до лифта, избил так, что я даже ночью к плачущему сынишке подойти не смогла — на карачках ползти пришлось. А на следующее утро он отобрал у меня ключи от квартиры и сказал, что запрещает выходить из дому, пригрозив, что если я нарушу его запрет, то мне несдобровать. Два месяца я просидела взаперти (с маленьким Костиком приходилось гулять на балконе). А потом Виктор вдруг пропал. За трое суток я съела все, что было в доме, но самое ужасное — закончилось детское питание. Костик плакал от голода. И вот утром пятого дня топориком для разделки мяса я взломала дверь, посадила сына в коляску и отправилась в скупку -сдавать обручальное кольцо. За кольцо мне дали всего тысячу рублей, но я и этим деньгам была рада. Побежала в магазин, купила молочные смеси, детские соки, памперсы и немного еды для себя. Возвращаясь домой, машинально подняла голову и увидела, что на балконе стоит Виктор. Он тоже меня увидел, и его лицо потемнело от ярости.
Я представила, какой ад меня сейчас ждет дома, и... побежала прочь со двора. Все время оглядывалась — нет
ли погони. Поравнявшись с остановкой, села в первый же трамвай и поехала куда глаза глядят. Проехав несколько остановок, пересела на другой трамвай, шедший к вокзалу. Нашла местечко в зале ожидания.
Костик заходился от плача — малыш сразу съел слишком много молочной смеси, и теперь у него болел живот. Хорошо одетая : женщина с большим чемоданам на колесиках сидела рядом
и бросала на меня сочувственные
взгляды,наконец не выдержала и спросила:
— Почему ваш ребенок так плачет?
Никогда никому не жаловалась (за исключением комендантши общежития), а тут меня словно прорвало. Буквально за пять минут рассказала незнакомке всю свою жизнь. Была так поглощена исповедью, что даже не обратила внимания, что собеседница достала мобильный телефон и куда-то звонит,
— Лера, это ты? — сказала она в трубку. —Помнишь, ты полгода назад делала репортаж о приюте для жертв насилия? Можешь дать мне его адрес? Нет, не по работе, просто нужно одной женщине помочь...
И вот он, приют. На доме по адресу, который мне дала женщина с вокзала, не было никаких указателей или табличек — просто серое двухэтажное здание с массивной дверью. Дверь оказалась запертой, но сбоку я обнаружила звонок. Мне открыла миловидная девушка и сделала приглашающий жест. Я вошла и сразу почувствовала запах борща. Голова закружилась так сильно, что я покачнулась и едва не завалила набок коляску с кричащим Костиком. Прибежала еще одна женщина, пожилая в белом халате, тронула меня за руку: «Пойдемте», Спустя полчаса сынишка сладко спал, а я рассказывала девушке-психологу свою историю, хотя у меня слипались глаза. Психологиня недолго мучила меня вопросами - видела мое состояние.
— Сейчас вам нужно отдохнуть, а поговорить у нас еще будет время, — сказала она и отвела меня в комнату, где стояли две большие кровати и две детские. Я только кивнула девчушке, сидевшей у окна, переложила Костика в кроватку и, словно в черную яму, провалилась в сон...
Таких, как я, сбежавших от побоев мужей (отцов, . отчимов, сыновей), здесь было четырнадцать человек. Примерно половина — с детьми, у некоторых по двое, а у одной — черноволосой красавицы, похожей на цыганку, — даже трое. Мою шестнадцатилетнюю соседку звали Жанной, но несмотря на юный возраст она уже два года жила в гражданском браке с человеком вдвое старше ее. Сюда она прибежала в одном белье — спасалась от разъяренного сожителя.
—Долго разговаривала по телефону с подружкой, а Вадим решил, что с любовником, приревновал и стал набрасываться с ножом, - рассказывала она мне, — вот и пришлось делать ноги, Я уже четвертый раз здесь.
-А потом?
— Дня три поживу, а потом вернусь домой. Он еще на коленях просить прощения будет и какую-нибудь цацку подарит.
По правилам приюта, здесь можно было жить на всем готовом не больше месяца, а потом надо было самой решать проблему жилья и еды. Я говорила почти со всеми подругами по несчастью, и... оказалось, что двенадцать из них собираются вернуться к своим мучителям.
— А куда идти? — тоскливо говорила многодетная «цыганка». — Там квартира и муж какой-никакой.
Две молодые женщины, видно, насмотревшись сериалов, делились мечтами о том, что обязательно повстречают принца - «чтоб не пил, не курил и цветы всегда дарил»,
— Вот встречу такого и тут же разведусь со своим уродом. А пока... - вздыхала блондинка с фиолетовым от побоев лицом .
А я твердо решила: к Виктору не вернусь, К этому решению меня подтолкнул разговор с психологом.
— Понимаете, Анжелика, чтобы мужчина стал насильником, — говорила она, — женщина, которая рядом с ним, должна быть жертвой. Жертвой по психотипу...Сильная женщина никогда не будет мириться с побоями, она уйдет при первых же «звоночках». А жертва будет все время терпеть.
— Не хочу быть жертвой. Все, натерпелась, хватит! Буду сильной! — решила я.
За тот месяц, что провела в приюте, я успела (не без помощи социальных работников) найти работу, сменить фамилию (чтобы муж не смог меня найти), получить комнату в рабочем общежитии и определить Костика в ясли, Больше никому не позволю издеваться над собой!