Деревня погружалась в зимний вечер, как в ледяную трясину. Сумерки опустились быстро, захватив улицы, задёрнув серые избы густым покрывалом темноты. Снег под ногами похрустывал, холод впивался в одежду, а ветер гудел в кронах заснеженных сосен, обступавших деревню с трёх сторон.
В покосившейся избушке, что стояла на отшибе, под самой опушкой, горел тусклый свет. Жёлтое пятно на заиндевелом окне едва пробивалось сквозь толстый слой инея. Внутри, за грубо сколоченным столом, сидели двое — Пашка Кривошеин и Валера Сухов.
Оба уже успели хорошенько «принять на грудь». Валера, пошатываясь, тянулся к бутылке, с трудом фокусируя взгляд на её горлышке, а Пашка, сгорбившись, ковырял пальцем щепку на столе, с усилием поддевая её ногтем.
— Я те говорю, — Валера, наконец, ухватился за бутылку, с радостным лицом плеснул себе в гранёный стакан, который был уже до краёв облеплен жирными отпечатками пальцев. — Пойдём в Северку. Гоги наливать может…
— Ага, наливать, — хмыкнул Пашка, криво усмехнувшись. — Только нам с тобой он нальёт хрен да морковку. У него только дальнобойщикам разливают. И то за деньги.
— Да не… Я слышал, у него там завалялось… — Валера подмигнул, выплеснув половину содержимого стакана на стол. Промазал. Сплюнул, лизнул губу, хмыкнул: — Завалялось, говорю, Пашка. Надо знать, с какой стороны подойти.
— А с какой? — Пашка хмыкнул, подперев подбородок ладонью. Глаза стеклянные, мутные, как у заблудившегося в метели. — Ты к нему хоть раз подходил? Он на нас глядеть не хочет, а ты — «подойти»…
— А вот возьму и подойду… — Валера насупился, выпрямился, стараясь сохранить гордую осанку. — Аниськин-то где? Нету? Значит, можно.
— А вот и я, мужики, — раздался голос с порога.
Оба вздрогнули, обернулись, но облегчённо выдохнули, когда в щель между дверью и косяком просунулся не суровый взгляд Фёдор Ивановича Аниськина, а обветренное лицо почтальона Кузьмича. Лицо красное от мороза, нос блестит, усы в инее, а глаза весёлые, насмешливые.
— О, Кузьмич! — Валера махнул рукой, сползая по лавке. — Ты чего тут? С письмами шастаешь?
— Письма… письма… — буркнул Кузьмич, заходя в дом, отряхивая валенки. — А вот кто ко мне прибился, гляньте-ка.
Из-за спины почтальона вышел пёс. Огромный, весь чёрный, с белым пятном на одном ухе. Шерсть густая, лохматая, как у овчарки, морда серьёзная, одна бровь поднята, а глаза жёлтые, как у волка. Лапы широкие, грудь массивная, хвост обмороженный, весь в снежных кристаллах. Одно ухо стоячее, настороженное, а второе висит, сломанное, как у битого дворняги.
— Ого… — Пашка выпрямился, уставившись на пса. — Это же… Это же Бим! Чёрный Бим!
— Вернулся, значит, — кивнул Кузьмич, поглаживая пса по холке. — Полгода где-то шлялся. Беглец… А теперь вот… Вернулся.
— Ну ни хрена себе! — Валера вытаращился на Бима, который молча встал в дверном проёме, обводя взглядом комнату, изучая её, как чужую территорию. — Я ж думал, его волки сожрали…
— Да его никто не сожрёт, — хмыкнул Кузьмич. — Он сам кого хочешь сожрёт. Я ж его как увидел — аж дрожь по спине. Пёс-то лютый. Волкодав.
— Ох, и обрадуется Аниськин-то, — ухмыльнулся Пашка, глядя на пса. — Верный пёс… Полгода шлялся, а всё равно к хозяину! Преданный…
— А вот только где сам хозяин? — заметил Почтальон, наморщив лоб. — Я ж весь день по деревне хожу — ни разу не видел. Он же вечно на обходе. А тут — нет его.
— Аниськин… — пробормотал Пашка, тоже задумавшись. — Странно это. Он без обхода дня не может. Какой бы мороз ни был…
— Вот и я о том же… — Кузьмич нахмурился, потерев рукой щетину на подбородке. — Всё с утра на почте сидел, ждал, что зайдёт. Обычно он за газетами заходит. А тут — ни слуху, ни духу.
— Может, в Северку пошёл? — Валера поднял глаза, в них появился хитрый огонёк. — Он же туда собирался по наводке нашей…
— Ага… В Северку… — Пашка тоже оживился. — Может, и правда там? Проверить надо.
— Идём? — Валера встал, пошатываясь, но решительно направился к двери. — Идём в Северку!
— А Бима возьмём? — Пашка посмотрел на пса, который всё так же стоял в дверях, молча глядя на них.
— Возьмём… — пробормотал Валера, потянувшись к Биму. — Он нас к хозяину и приведёт.
Бим посмотрел на протянутую руку, облизнулся, оскалив белоснежные клыки, но руку не лизнул. Только тихо фыркнул, как бы соглашаясь.
— Ну, удачи вам, мужики, — хмыкнул Кузьмич, застёгивая шапку. — Да и Аниськина, если встретите, скажите, что я заходил. И Бима к нему верните. А то…
Он махнул рукой, покачал головой и вышел в метель, оставив их в доме с чёрным псом, который продолжал смотреть на них взглядом более разумным чем у них был сейчас самих.
— Ладно… — пробормотал Пашка, вытирая вспотевшие ладони. — Пошли в Северку…
Они вышли в ночь, и Чёрный Бим пошёл следом, не издавая ни звука, как чёрная тень в снежной мгле.
*********
Фёдор Ивановичь висел на стене, как распятый, прикованный ремнями к деревянной доске. Он пришел в себя после того как потерял сознание. Жар от железного быка наполнял помещение густым, плотным воздухом, от которого пересыхало в горле. Пот стекал по лицу, по шее, по спине, пропитывал рубашку. Он давно перестал различать время. Часы, минуты — всё смешалось в горячем мареве, дрожащем над раскалёнными углями.
Сколько он здесь? День? Ночь? Он уже не был уверен, что вообще выберется отсюда. Перед глазами всё плыло, от жары подступала тошнота, и тело давно затекло. Но инстинкт выживания продолжал цепляться за малейшую надежду.
В дальней комнате раздавались странные звуки: шорохи, хлюпанье, приглушённые удары. Старик, который до этого слонялся по подвалу, теперь был там. Он разделывал мясо. Через дверь хриплое бормотание, почти довольное урчание доносилось оттуда, будто он напевал себе под нос старую мелодию.
Фёдор Ивановичь напрягся, изо всех сил дернул правую руку. Петля, в которую была затянута кисть, чуть поддалась. Он снова дёрнул, чувствуя, как кожа стирается об ремень. Щемящая боль прошила запястье, но ремень поддался ещё на миллиметр. Сухая кожа поскрипывала, ткань рубашки рвалась, и, наконец, кисть выскользнула.
Рука обмякла, как плеть, безвольно повисла. Фёдор Ивановичь сосредоточился, собрал все силы, дотянулся до ремня на левой руке. Пальцы с трудом слушались, он едва чувствовал пряжку, но, подцепив её, потянул, расстёгивая. Лямка ослабла, и левая рука освободилась.
Он рухнул на пол, едва не разбив лицо. Колени подогнулись, голова кружилась. Он вздохнул, стиснул зубы, перетерпел приступ слабости. Ремни на ногах удалось развязать быстрее.
Встав на ноги, он прислонился к стене, чтобы не упасть, глубоко дыша. Жар обдавал лицо, заставляя щуриться. Он посмотрел в сторону комнаты с колющими инструментами и хрипло выдохнул:
— Вот суки я вам устрою…
Там, на металлическом столе, в порядке были разложены ножи. Три ближайших лезвия блестели под светом ламп, вымытые и наточенные. Он знал эти ножи. Финки. Такие были у НКВД в старые времена.
Он взял одну из финок. Длинное острое лезвие сверкнуло в его руке. Холодная рукоять ложилась в ладонь удобно, как будто это было её законное место.
Подкрался к дальней комнате. Шаг за шагом, стараясь не шуметь. Жар становился всё сильнее, а запах… Запах был таким, что желудок сжался от отвращения. Сладковатый, тягучий, пропитанный дымом и кровью. Запах жареного мяса.
Он замер у двери. Внутри старик склонился над металлическим столом. Спина горбом, грязный, белая щетина в жёлтых пятнах. Он ковырял что-то на столе, потом поднёс к губам кусок мяса, жадно облизал пальцы, громко чмокнул.
Фёдор Ивановичь почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Это был тот самый мужик, которого они с братьями Гоги затолкали в железного быка. А теперь… Теперь он лежал на металлическом столе, прожаренный, со вскрытым брюхом. Кожа лопнула, превратилась в угольную корку, местами вспучилась. Из разорванного живота тянулась парящая испарина, кишки обуглились торчащие пучком, почернели, источая удушливый сладковатый запах.
Дед ковырнул ножом в брюхе, выковырнул ещё один кусок, отправил его в рот, прищурился, смакуя вкус. Губы шевелились, челюсти скрипели, как старая мясорубка. Он облизывал пальцы, наслаждаясь, морщинистое лицо разгладилось в довольной гримасе.
Аниськин сглотнул, но комок подступил к горлу. Он стиснул зубы, пальцы крепче сжали рукоять ножа. Хватит. Этот ужас нужно было остановить.
Он шагнул вперёд, тихо, беззвучно. Подошёл к старику сзади, поднял нож. Лезвие блеснуло в свете лампы. Старик не успел обернуться, даже не успел вздохнуть. Лезвие вошло в правый бок, под рёбра, в почку. Глубоко, до самой рукояти.
Старик охнул, задрожал, выпучил глаза. Рот приоткрылся, губы задрожали, но звука не было. Только жалобное хрипение, как из проколотого меха. Аниськин выдернул нож, кровь брызнула на пол, на металлический стол, на обугленное тело. Старик осел на колени, повалился набок, ещё раз хрипнул, закашлялся кровью и затих.
Аниськин остался стоять над ним, тяжело дыша, глядя на кровь, растекающуюся по полу. Сердце колотилось в груди, руки дрожали, но он не отрывал взгляда от тела. Он убил человека. Нет, не человека. Монстра.
Повернул голову, снова взглянул на стол. Испарина от обугленных кишок тянулась вверх, смешиваясь с жаром от железного быка. Сладковатый запах бил в нос, вызывал тошноту, но он не мог отвести глаз. Прожаренный человек. Как шашлык. Как жаркое.
К горлу подступила горечь, желудок сжался, и Фёдор Ивановичь понял, что больше не выдержит. Он отступил, споткнулся, опёрся о стену. Мир закружился перед глазами, запах вгрызался в ноздри, въедался в кожу.
Он бросился к двери, распахнул её, вышел из комнаты, спотыкаясь, падая на колени. Грудь сдавило, дыхание перехватило. Он рухнул на пол, зажмурился, его скрючило в приступе тошноты.
********
Аниськин лежал на холодном полу, тяжело дыша, прижимая лоб к гладкой каменной плитке. Жар от железного быка всё ещё витал в воздухе, но он чувствовал холод от пола, и это помогало не сойти с ума от увиденного. От сладковатого запаха поднималась тошнота, и он закрыл глаза, стараясь выбросить из головы образы обугленного тела и хрипящего деда.
Нужно было двигаться. Нужно было уходить отсюда, пока они не вернулись.
Он встал на дрожащие ноги, обернулся. Разделочная комната осталась позади. На полу растекалась кровь, впитываясь в плитку, а на столе по-прежнему лежал прожаренный мужик, из вскрытого брюха тянулась парящая испарина. Аниськин сжал кулаки, развернулся и пошёл дальше.
Подвал был больше, чем казалось с первого взгляда. Длинный коридор соединял четыре комнаты. В центре — зал с железным быком, который всё ещё раскалённо алел, бросая тени на кирпичные стены. Огромный саркофаг, под которым продолжали тлеть угли, потрескивая, будто смеясь над всем увиденным.
Аниськин отвернулся, стараясь не смотреть на быка.
Первая комната слева оказалась пустой. Стены выложены плиткой, пол такой же — гладкий, холодный. Плитка была светло-серой, местами в потёках, которые Фёдор Ивановичь сперва принял за грязь, но приглядевшись, понял, что это засохшая кровь. В углу стояла простая душевая лейка, вода медленно капала, оставляя следы на плитке.
— Здесь их держали… — хрипло выдохнул он, представив себе людей, скованных, ожидающих своей участи. Холодок пробежал по спине, и он поспешно вышел.
Вторая комната, та, что была напротив, оказалась ещё более жуткой. Внутри стояла кровать с окровавленной простынёй, смятой, будто здесь только что кого-то изуродовали. Напротив кровати — профессиональная камера на штативе. Линза была направлена прямо на постель, зрачок стеклянного глаза, смотрящего с безразличием. Камера была включена, свет на ней горел, и Фёдор Ивановичь почувствовал, как холодок страха снова пробежал по спине.
Он подошёл ближе, осмотрел кровать. Кровь запеклась, пятна впитались в ткань, простыня была смята, словно кто-то бился в агонии, но выбраться не смог. Аниськин стиснул зубы, глаза застилала ярость, кулаки сжались так, что ногти вонзились в ладони.
— Ублюдки… — прошипел он, развернувшись к камере. Наклонился, нажал кнопку воспроизведения. Экран замигал, и на нём появилась запись.
Женский крик, пронзительный, рвущий душу. На кровати билась молодая женщина, связанная по рукам и ногам, с заклеенным ртом. В кадр вошёл один из братьев Гоги, ухмыляясь, наклоняясь над ней. Камера не упустила ни одного движения.
Фёдор Ивановичь не стал досматривать. Он ударил по камере кулаком, разнёс её в клочья, потом пнул штатив, разлетевшийся на части. Осколки пластика посыпались на пол, и он почувствовал, как руки дрожат от ярости.
— Конченные твари… — прошипел он, выходя из комнаты, оставив разбитую технику среди окровавленных простыней.
Последней осталась разделочная. Там, где он убил деда. На полу по-прежнему лежало тело старика, скрючившееся в предсмертной позе, пальцы судорожно сжимались, а глаза остекленели, уставившись в пустоту.
Но Фёдор Ивановичь не смотрел на него. Его внимание привлекла тумбочка под разделочным столом. Он открыл её, внутри обнаружил папку. Тёмная, обшарпанная, с пометкой «Документы».
Он вытащил её, раскрыл. Внутри оказались бумаги — накладные, списки, даже счета. Бухгалтерия. Каждая страница была аккуратно заполнена, с подписью внизу: «Шашлычник».
На одной из страниц были указаны цены. Фёдор Ивановичь медленно прочёл:
- Шашлык мужской — 20 000 рублей за партию.
- Шашлык куриный (женский) — 30 000 рублей.
- Шашлык бараний (дети) — 50 000 рублей за штуку.
Руки задрожали, и он судорожно перевернул страницу. Дальше шли письма. Одно из них было адресовано некой Малине. Гоги писал:
"Малина,
Недавно приезжали гости — глава поселка, начальник милиции Ключевского района и даже прокурор. Хорошо отдохнули, заказали «куриного шашлыка». Прокурор долго резал её… Сначала раздел, потом на шампур надел, а потом стал резать по кусочкам. Всё делал медленно, будто наслаждался процессом.
Заставил «бараньего шашлыка» смотреть на это. Маленький такой, глаза огромные, молчал, только слёзы текли. Когда «куриный шашлык» кончился, «бараньего» разделали и пустили на праздничный стол.
Свадьба была у сына одного фермера. Гости даже не догадывались, что ели!
Смеялись, желали молодожёнам счастья и побольше детишек… Забавно, как судьба подшучивает над людьми.
Твой,
Шашлычник."
Аниськин почувствовал, как в груди похолодело. Он смотрел на письмо, но слова плыли перед глазами. Глава поселка. Начальник милиции. Прокурор. Они ели… Они ели шашлык. И смеялись, желая счастья и детей на свадьбе.
Мир закружился перед глазами, горло сжалось, в ушах зазвенело. Он бросил папку на стол, схватился за голову, чувствуя, как мир рушится вокруг него. Запах жареного мяса вновь ударил в ноздри, сладковатый, тягучий, пропитанный кровью.
Аниськин согнулся, зажмурился, стараясь выбросить из головы увиденное. Он продолжил искать ключи от замка запертой двери. Единственного выхода ведущего наружу…
********
Фёдор Ивановичь опёрся о стену, пытаясь взять себя в руки. Запах заполнял лёгкие, словно ядовитый дым, и ему хотелось кричать. Но нельзя было терять голову. Нельзя. Нужно выбраться.
Он рванулся к двери, снова дёрнул за ручку, но замок не поддавался. Металлическая задвижка даже не шелохнулась. Аниськин в отчаянии ударил по двери кулаком. Звук эхом прокатился по подвалу, и вдруг…
С той стороны раздался грохот. Кто-то возился с замком, пыхтел, чертыхался. Металл лязгнул, и в тишине послышался приглушённый шёпот. Аниськин замер, напряг слух, сжимая нож в руке. Он готов был запороть первого, кто войдёт, вырваться с боем. Пусть поляжет здесь, но не станет шашлыком. Не даст себя изжарить.
Но тут он услышал другое. Лай. Глухой, хриплый, но до боли знакомый. Он снова напряг слух. Лай раздался снова, громче, отчётливее.
— Бим? — прошептал Аниськин, сердце заколотилось так, что закружилась голова. — Чёрный Бим?
Ему ответило глухое рычание и скрежет когтей по двери. Пёс скребся в дверь, скулил, царапал лапами металл. Аниськин не верил своим ушам. Лай был настоящим, чётким, яростным. Это был Бим. Его Бим.
— Бим! — Аниськин хотел крикнуть, но голос сорвался на шёпот. Он бросился к двери, ударил по ней ладонью, зашептал: — Бим! Я здесь! Чёрт тебя дери, я здесь!
За дверью послышался возглас:
— Слышь, Пашка, пёс-то совсем рехнулся! Дверь разодрать хочет! — голос был хриплым, пьяным, но знакомым. Это был Валера.
— Дак а как жеж! — отозвался второй голос, ещё более пьяный, растягивающий слова. — Он, небось, Аниськина чует! Я ж говорил, что он сюда подался…
— Да кто тебя слушал! — проворчал Валера. — Давай крути ключ! Ты ж говорил, что дверь открывается!
— Да кручу я, кручу… — замялся Пашка, гремя ключами. Замок скрежетал, не поддавался. — Чёрт бы побрал этого Гоги! Ну и запорина у него…
Аниськин стиснул зубы, сдерживая слёзы. Он слышал голоса, чёткие, настоящие. Пашка и Валера были здесь. Они возились с замком, перешёптывались, пыхтели, ругались. А за дверью продолжал выть Бим, царапая лапами металл.
— Бим… — Аниськин чувствовал, как к горлу подступает комок. Это был не сон, не бред. Пёс вернулся. Вернулся за ним.
За дверью послышался удар, ругательство, потом щелчок, лязг замка.
— Есть! — воскликнул Пашка. — Открыл!
Дверь дёрнулась, чуть приоткрылась, и в щель ворвался холодный воздух, обжигая лицо. Аниськин замер, сжимая нож. Он готов был броситься, готов был убить, если за дверью окажется кто-то из братьев Гоги.
Но в проёме показалась мохнатая морда. Чёрная, лохматая, с белым ухом и жёлтыми волчьими глазами. Одно ухо стояло торчком, второе висело, сломанное, как у битого дворняги. Пёс оскалился, показывая белоснежные клыки, и с громким рычанием вбежал в подвал.
— Бим! — голос Аниськина дрогнул. Он опустил нож, чувствуя, как дрожат колени. — Бим…
Пёс остановился, уставился на него, как будто не веря своим глазам. Потом бросился к Аниськину, виляя хвостом, повизгивая от радости. Морда ткнулась в грудь, мощные лапы обхватили бока. Бим скулил, тёрся головой, словно подтверждая, что это не сон, не мираж.
— Ты… Ты вернулся… — Аниськин обхватил пса руками, уткнулся лицом в шерсть, вдыхая знакомый запах. Он смеялся, плакал, шептал бессвязные слова, чувствуя, как возвращается к жизни. — Ты жив… Ты нашёл меня…
— Ну чё, нашли? — раздался голос Пашки. В проёме появились две головы, обе помятые, с красными от холода носами. Валера скривился, глядя на Аниськина, словно тот был призраком. — О, ты глянь… Аниськин… Живой…
— А я говорил! — Пашка радостно захлопал в ладоши. — Я ж говорил, Бим к нему и в ад подался бы!
Аниськин выпрямился, обтер слёзы, посмотрел на своих спасителей. В груди разливалось тепло. Он снова был свободен.
— В ад подался… — хрипло повторил он, поглаживая Бима по голове. — Как раз так и есть…
Он оглянулся на подвал, на раскалённого быка, на комнаты, где остались свидетельства ужаса, на кровь, засохшую на полу.
— Давайте выбираться отсюда… — сказал он, взгляд его стал холодным, жёстким. — Нам нужно о многом поговорить…
И вместе с Бимом они покинули подвал, вырываясь на морозный воздух, в ледяную ночь, где звёзды сияли так ярко, как никогда прежде.
***********
В избушке было холодно и темно. Посреди комнаты, связанный по рукам и ногам, сидел старик. Волосы всклокоченные, лицо сморщенное, глаза мутные, красные от пьянства. Он трясся, как осиновый лист, глядя на Аниськина с испугом.
Перед ним сидели Пашка Кривошеин и Валера Сухов, виновато глядя в пол, перебирая пальцами. Между ними, поджав хвост, устроился Чёрный Бим. Пёс тихо фыркал, наблюдая за хозяином, не отводя глаз.
— Ну… — начал Аниськин, голос его был хриплым, сухим, как потрескавшаяся земля. — Как вы узнали, что я там?
Пашка замялся, глянул на Валеру, тот кивнул, подталкивая его локтём. Пашка вздохнул, почесал затылок:
— Да… Это всё Бим. Мы значит, как нашли — решили с ним в Северку сходить. Ну, думали, Гоги чего-нибудь подгонит, раз уж тебя искать стали. А он…
— Кто он? — Аниськин нахмурился, переводя взгляд с одного на другого. — Бим?
— Он, — кивнул Валера, глотнув слюну. — Как только к магазину подошли, он в дверь вцепился. Завыл… Да так, что у нас аж мурашки по спине.
— Ну, мы, значит, стали его оттаскивать, — продолжил Пашка, кривясь от воспоминаний. — А он ни в какую. Воет, скребётся, аж слюна летит. И тут…
— Тут выходит сторож, — подхватил Валера, голос его дрогнул. — Ух! Старый пьяница … Ну, мы его и… того…
— Обшманали, — закончил Пашка, пожав плечами. — По карманам прошлись. Ключи от двери нашли.
*******
— Имя? — сурово спросил Фёдор Ифанович, скрестив руки на груди.
— Вахтанг… Вахтанг Бакрадзе… — прохрипел старик, облизывая сухие губы. — Я… Я не виноват… Я только сторожу…
— Сторожишь… — процедил Аниськин, глаза сузились. — Ты сторожишь место, где людей жарят, как мясо. Как же совесть позволяет тебе работать там, а? У тебя ж, Вахтанг, дети есть. И внуки. А ты…
— А я что? — перебил старик, голос его задрожал. — Я только сторожу. Я… Я ничего не делаю! Я не убиваю… Я только молчу. За это мне хорошо платят…
— Платят? — в глазах Аниськина сверкнула ярость. — За молчание? За то, что глаза закрываешь?
— Да… — прошептал Вахтанг, опуская голову. — За молчание. Я… Я старик. Мне работать больше негде. А они мне наливают… Ой, то есть, платят… Ой…
— Говори! — рявкнул Аниськин, пнув старика в грудь. Тот застонал. — Что за «особые блюда» в Северке? Что за «шашлык»?
— Это Гоги… — прохрипел старик, слёзы потекли по морщинистым щекам. — Это всё Гоги с братьями. Они замутили. Когда их отец был жив… эх Барам… Он таким не занимался. Он торговал мясом, как все. Обычным мясом… А эти… Эти дьяволы… Они людей продают. На мясо пускают…
— Как давно? — Аниськин сглотнул, чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота.
— Год уже… — прошептал Вахтанг. — Ровно год. С тех пор, как старший брат Гоги вернулся с Кавказа… Они вместе начали… Торговля людьми… Они привозят их по ночам… Каждого тринадцатого числа…
— Тринадцатого… — Аниськин нахмурился. — Завтра?
— Да… — подтвердил Вахтанг, глаза его бегали по комнате, словно он пытался найти выход. — Я… Я только сторожу… Они мне платят. За молчание. Я купил себе «семёрку». На ходу…
— Семёрку… — Аниськин презрительно фыркнул. — Продал душу за подержанную машину…
— Я… Я старик… Я только сторожу… — плакал Вахтанг, всхлипывая, как ребёнок. — Я никого не убиваю… Я просто молчу…
Аниськин смотрел на него, на этого жалкого, трусливого старика, который продал свою совесть за бутылку и пару тысяч рублей. В глазах пылала ненависть, но он сдержался, развернулся к Пашке и Валере.
— Заприте его здесь, — приказал он, стиснув зубы. — Мне ваша помощь нужна.
Он сделал шаг к двери, его глаза стали холодными, как зимний ветер.
— Пошли, Бим, — тихо сказал Аниськин. — Дело не ждёт.
*******
Фёдор Иванович шагал по заснеженной улице, хруст снега под сапогами заглушал ветер, свистящий в кронах сосен. За ним, отстав на несколько шагов, плелись Пашка Кривошеин и Валера Сухов. Чёрный Бим шёл рядом с хозяином, уши насторожены, глаза горят янтарным светом в сумерках.
Они шли к старому приятелю Аниськина.
Леня голубков после развала СССР вложился в один заводик ,все свои сбережения и пенсию туда потратил, хотел стать ответственным инвестором. но предприятие прогорело и теперь Леня Голубков спивается. Потому что кроме этого горя пять лет назад у него пропала внучка.
Они подошли к одинокой избе на окраине деревни. Дом стоял на отшибе, под самой опушкой, тёмный и угрюмый, с покосившимся крыльцом. Свет в окнах не горел, но из трубы лениво курился дымок.
— Лёня дома, — хрипло сказал Фёдор Иванович, останавливаясь у калитки. — Значит, не помер ещё…
— Ты уверен, что это хорошая идея? — пробормотал Валера, оглядывая дом с опаской. — Он ведь… того…
— Спился, — добавил Пашка, почесывая щетину. — Говорят, в запое уже неделю.
Фёдор Иванович не ответил. Он молча открыл калитку, шагнул к крыльцу, деревянные ступени скрипнули под весом. Остановился перед дверью, постучал. Громко, твёрдо, как в старые времена, когда приходил с обыском.
Изнутри донеслось глухое ворчание, звук разбившейся бутылки, а потом громкие шаги. Дверь резко распахнулась, и на пороге появился Лёня Голубков.
Лицо заросло щетиной, глаза налиты красным, под носом засохли сопли, а изо рта несло перегаром. На нём был старый ватник, рваные штаны, босые ноги торчали без носок. Но даже в таком состоянии в Лёне угадывался бывший солдат. Спина прямая, взгляд тяжёлый, а руки до сих пор жилистые, сильные.
— Кто такой? — рявкнул он, через темноту всматриваясь в лицо Фёдора Ивановича. Потом хмыкнул, узнал. — А… Участковый… Чего надо?
— Разговор есть, Лёня, — ответил Фёдор Иванович, не отворачиваясь от хмурого взгляда друга. — Дело серьёзное. Помощь твоя нужна.
Лёня покачнулся, зацепился за косяк рукой, глянул мимо плеча Фёдора Ивановича на Пашку и Валеру. Поморщился, сплюнул в сторону:
— Ну и компания у тебя… Бомжи деревенские… Чего надо-то?
— Засаду устроить надо, — сказал Фёдор Иванович, глядя прямо в глаза Лёне. — В Северке. Там людоеды орудуют.
— Чего? — Лёня рассмеялся, горько, надрывно. — Ты чего, Федя? Сказок начитался? Людоеды… Пошёл ты…
— Они людей режут. На шашлыки. Я сам видел, — продолжил Фёдор Иванович, его голос был холодным, как зимний ветер. — Я оттуда выбрался. Прямо у нас в «Северке» штаб устроили. Они людей на мясо пускают, Лёня. И твою внучку… Может, тоже туда увезли.
Лицо Лёни перекосило, глаза вспыхнули яростью. Он шагнул к Фёдору Ивановичу, схватил за грудки, подтянул к себе:
— Ты… Ты не смей… Ты не смей про неё…слышишь!
— Я помню, как её схватили на улице, — прошептал Фёдор Иванович, не отводя взгляда. — Днём, посреди города. Запихали в чёрную девятку и увезли. Ты тогда говорил, что её украли для продажи. А я думаю… Я думаю, её в шашлык пустили.
Лёня замер. Руки задрожали, он отпустил Фёдора Ивановича, отступил на шаг. Лицо побелело, а в глазах блеснули слёзы. Он закрыл лицо руками, выдохнул, как будто из него выбили воздух. Потом резко развернулся и скрылся в доме, громко хлопнув дверью.
Фёдор Иванович постоял на крыльце, не шевелясь, прислушиваясь к звукам из дома. За дверью гремели шкафы, падали вещи, раздавалось сдавленное рычание, словно зверь страдал в клетке.
— Аниськин… Может, он не пойдёт с нами… — осторожно произнёс Валера, глядя на дверь.
— Пойдёт, — твёрдо ответил Фёдор Иванович. — У него есть причины. Пойдёт.
Дверь со скрипом открылась. На пороге стоял Лёня, но это уже был не тот пьяница, который появился перед ними минуту назад. На нём был старый бронежилет в камуфляжу, припасенный еще с Афгана 6Б2, потёртый, но ещё крепкий. На плече висел карабин «Вепрь». На поясе патронташ, а в глазах — мрачная решимость.
— Ну что, Федя… — хрипло произнёс Лёня, сжимая ремень карабина. — Куда идём?
Фёдор Иванович кивнул, а Лёня вышел на крыльцо, оглядел Пашку и Валеру, поморщился:
— Этим-то зачем?
— Они со мной, — ответил Фёдор Иванович. — А двустволку им дашь?
Лёня хмыкнул, усмехнулся, потом спустился со ступеней, пошёл к сараю. Через минуту вернулся с двустволкой, вручил Пашке, бросил Валере патроны.
— Я для себя их держал, на волков, — произнёс он, глядя на них сурово. — А теперь, значит, на людей пойдут… Ладно. Пойдём.
Фёдор Иванович кивнул, повернулся к Биму. Пёс тихо зарычал, будто соглашаясь, и пошёл за хозяином.
— Пора ставить точку в этом деле, — сказал Фёдор Иванович, и они двинулись в сторону Северки, к шашлычной, которая теперь казалась воротами в ад.
*******
Подвал встретил их холодным, сыроватым воздухом. Пахло плесенью, застоявшейся кровью и угольной гарью. Фёдор Иванович шагнул вперёд, стараясь ступать бесшумно, чтобы эхо не разнеслось по каменным стенам. За ним крались Лёня Голубков, Пашка и Валера. Чёрный Бим двигался беззвучно, как тень, нюхая воздух, прижимая уши, готовый в любую секунду наброситься на врага.
— Сегодня тринадцатое, — хрипло прошептал Лёня, сжимая карабин. — Значит, сегодня будут…
— Будут, — подтвердил Фёдор Иванович, сжимая зубы. — Сегодня привезут новых.
— Тогда палить снаружи нельзя, — тихо сказал Валера, оглядываясь, словно боясь, что их уже заметили. — Если завяжется перестрелка, могут поубивать всех заложников.
— Верно, — кивнул Фёдор Иванович. — Нужно быть внутри. В засаде.
Они шагнули в тёмный коридор, где каждый шорох отскакивал от стен, как пуля от брони. Вдали поблёскивал свет из зала с железным быком, под которым продолжали тлеть угли. Мерцание было едва заметным, но достаточно ярким, чтобы отбрасывать дрожащие тени.
— Эй, сюда, — прошептал Лёня, кивая на дверь слева.
Они быстро вошли в комнату, где недавно лежал прожаренный мужик и старик, которого Фёдор Иванович зарезал ножом. Трупы уже начали вонять, распространялся запах гниющего мяса и крови.
Фёдор Иванович поморщился, стиснул зубы, но не отвёл глаз от тел. Старик лежал на полу в луже крови, лицо было перекошено от боли. Мужик всё ещё лежал на столе, обугленное тело источало сладковатый запах, вызывая тошноту.
— Выносим, — приказал он, указывая на старика. — Пашка, бери за ноги. Валера, ты с Голубковым — за второго. В канаву под картон. Надеюсь, снег замаскирует до утра.
Они молча кивнули, работали быстро и бесшумно. Трупы оказались тяжёлыми, окоченевшие, холодные, как лёд. Валера бормотал сквозь зубы, боясь разжать челюсти, чтобы не выблевать завтрак. Лёня хмурился, но ни разу не поморщился, будто нес просто дрова.
Трупы вынесли , спрятали в заснеженной канаве под толстым слоем картона. Вернулись, снова обошли комнаты, проверили каждый угол. Следов не осталось. Всё выглядело так, будто старик просто ушёл, а жареного мужика здесь никогда не было.
— Теперь прячемся, — сказал Фёдор Иванович, закрывая дверь. — Когда их запрут в душевой, выйдем. Работать чётко, по-тихому. Главное, чтобы никто не опомнился.
— А если старика хватятся? — пробормотал Пашка, останавливаясь у угла.
— Тогда будем импровизировать, — коротко ответил Лёня, проверяя затвор карабина. — По-другому нельзя.
Они спрятались за коробками в углу коридора. Низко присели, прижавшись к стене, чтобы не было видно из зала. Бим лёг у ног хозяина, уши прижаты, глаза горели хищным блеском.
— Мы должны убедиться, что все люди будут в безопасности, — добавил Фёдор Иванович, — Никто не должен пострадать. Никто.
Впереди раздался скрип двери. В подвале раздались голоса. Тяжёлые шаги грохотали по каменному полу, доносился звук идущих и хриплые крики. Лёня затаил дыхание, напрягся, крепче сжав карабин.
Фёдор Иванович прижался к стене, вглядываясь в тени. Бим замер, прислушиваясь.
— Тихо… — прошептал Фёдор Иванович, едва шевеля губами. — Они здесь.
Шаги приближались. Голоса становились громче. Гоги и его братья спускались в подвал. Лязгнули замки, раздались крики, полные ужаса и отчаяния.
— Ждём… — приказал Фёдор Иванович, не отрывая глаз от зала. — Пока их не запрут в душевой. Потом… Потом начнём охоту.
Шаги топали по коридору, тяжёлые, размеренные, будто палачи вели обречённых на казнь. Гоги громко смеялся, что-то говоря на своём языке. За ним следовали братья, грубо толкая людей, таща их как скотину на убой.
Фёдор Иванович стиснул зубы, пальцы крепче сжали рукоять пистолета. Он ждал, наблюдал, готовый выскочить в любую секунду. Одна попытка. Одна на всех.
И эта попытка должна быть успешной. Иначе — смерть.
********
Фёдор Иванович прижался к стене, не отрывая взгляда от тёмного коридора. Лёня Голубков замер рядом, держа карабин наготове. Валера скрючивался, дрожа от страха, а у ног Чёрный Бим тихо зарычал, обнажая белоснежные клыки.
В подвале появились новые люди. Двое в бронежилетах, массивных, с короткими автоматами Калашникова — «Ксюхами». Они двигались чётко и уверенно, будто несли службу не первый день. Взгляды холодные, безразличные.
За ними шли Гоги и его братья. Они толкали перед собой троих пленников: старуху, согнувшуюся; девушку, юную, с испуганными глазами; и мальчишку лет двенадцати, который изо всех сил сдерживал слёзы.
— Давай, старая, шевелись! — рявкнул один из братьев, грубо толкая старуху. Она охнула, упала на колени. Девушка вскрикнула, потянулась к старухе, но её резко дёрнули за волосы. Мальчишка бросился вперёд, но тут же получил удар прикладом в лицо и согнулся.
— Тихо, шакалы, — раздался густой голос.
Фёдор Иванович напрягся, услышав знакомый тембр. В коридор вышли ещё двое. Первый — жирный, в синей форме. Лицо красное, опухшее, глаза узкие, как щёлки, а губы влажные, блестящие. Он тяжело дышал, словно поднялся на десятый этаж без лифта, но голос звучал твёрдо, властно.
— Так-так-так… — прокурор оглядел заложников с таким выражением, как будто выбирал мясо на рынке. — Что у нас тут? Трое, значит… Красота…
Рядом с ним стоял другой — худощавый, с тонкими усами и пронизывающим взглядом. Глава района. В руках он держал тонкую трость, покручивая её пальцами, словно дразня собаку. Лицо было бесстрастным, будто это был просто деловой визит.
— Ну, что скажешь, Гоги? — прокурор повернулся к хозяину шашлычной, улыбаясь так, что жирные щеки дрожали. — Сегодня хорошая партия?
— Отличная, Аркадий Валерьевич, — с уважением ответил Гоги, кланяясь так, будто перед ним был царь. — Всё, как вы любите.
— Давно хотел попробовать трио, — прокурор наклонился к мальчику, грубо сжав его за подбородок. — Старуха, девка и мальчишка. Разнообразие, так сказать. Возьму всех сразу. Повеселюсь.
Мальчишка вздрогнул, но молчал, только слёзы побежали по щекам. Девушка вскрикнула, попыталась дать пощечину прокурора, но он рассмеялся, отшвырнув её так, что она ударилась о стену. Старуха прошептала молитву, закрывая лицо руками.
— Сладкие, — хмыкнул прокурор, расстёгивая мундир. — Хорошие.
— Поведите их к кроватке, — ласково произнёс он, расстёгивая штаны, оставаясь по пояс голым. Жирные складки задрожали, пот блестел на шее, а глаза горели похотливым огнём. — В ту комнату, что с камерой. Я буду… развлекаться.
— Как скажете, Аркадий Валерьевич, — поклонился Гоги, кивая братьям. — Ведите.
Глава района медленно подошёл к ящику в комнате с кроватью, открыл его, что-то достал и развернулся к прокурору, ухмыляясь:
— А вот и ваша любимая палка-наказалка…
Фёдор Иванович напрягся, увидев в его руках огромный страпон, обклеенный лезвиями и осколками стекла. Лезвия блестели в свете ламп, острые, как бритва. Осколки стекла переливались, как кровавые бриллианты.
— Ах ты… — прошипел Лёня Голубков, глаза налились кровью, руки задрожали от ярости. Он посмотрел на Фёдора Ивановича, лицо перекосило от гнева. — Я не буду ждать.
Фёдор Иванович успел только кивнуть, когда прогремел первый выстрел. Голова прокурора взорвалась фонтаном крови, мозги разлетелись по стене, а тело рухнуло на пол, дёргаясь в предсмертных конвульсиях.
Началась заворушка.
Братья Гоги бросились к оружию, но Лёня Голубков валил их из карабина, прошивая одного из них пулями, как гвоздями. Тот отлетел к стене, захлёбываясь кровью. Второй успел схватить «Ксюху», начал палить в сторону Валеры, но Чёрный Бим бросился вперёд, вцепившись в руку, разрывая её в клочья. Пуля попала Биму в бок, пёс не отпускал, пока его не убили выстрелом в упор.
— БИМ!!! — крикнул Фёдор Иванович, глаза наполнились слезами, но он продолжал стрелять, с холодной яростью уничтожая одного за другим.
Гоги попытался убежать, но Аниськин настиг его у двери. Тот с кулаками, бросился на него, но Фёдор Иванович увернулся, а затем молча вонзил финку в живот Гоги. Лезвие ушло под рёбра, выворачивая внутренности. Гоги захрипел, схватился за рану, осел на пол, а Фёдор Иванович выдернул нож, не отрывая холодного взгляда от умирающего врага.
Валера сжимал двустволку, успел выстрелить в последнего автоматчика, но тут же рухнул с простреленной головой. Пашка стоял у стены, кровь стекала по лицу, во лбу маленькое отверстие, пуля. Он был мёртв.
Лёня Голубков рухнул на колени, с его руки и ноги текла кровь. Бронежилет спас ему жизнь, но он был истерзан в конечностях.
Среди заложников старуха лежала неподвижно, кровь растекалась по плитке. Девушка и мальчишка рыдали, прижимаясь друг к другу.
Фёдор Иванович посмотрел на мёртвого Бима, сжал зубы и понял, что правосудие свершилась.
Но стоила ли она этого?
Может стоило надеяться на милицию?