Часть 3
Так или иначе, это все же не мешало Илюше морочить голову юной девчонке двадцати с небольшим. Он кормил ее обещаниями, ловко напускал туману, говорил о своей работе так, словно он не больше, не меньше тайный агент.
- Прости, детка, договор о неразглашении не позволяет мне говорить о работе.
Все это Антонину не волновало, она платила, а потому получала его общество ровно тогда, когда в нём нуждалась. Будто мстила. И ведь действительно мстила за развалившийся брак, за то, что Николай, свет очей ее перестал видеть в ней женщину, а что может быть более оскорбительным?
И пусть сотни мужчин выстраиваются в очередь за право проникнуть к тебе в постель, чего это стоит, если единственный желанный отверг тебя раз и навсегда?
Антонина свято верила – все идет от головы. Именно голова первична, то, что между ног потом, следом. И в глубине души она не могла смириться, простить, понять и принять то, что случилось в ее семье. Пусть ей удалось создать определенную иллюзию, пусть она перестала изводить Николая, рана не затягивалась, саднила, заживать не спешила. Говорят время лечит, но годы шли, а тоска оставалась, неизбывно имела место:
"А как было бы хорошо, если бы …" Мальчики призваны были пробудить в нем, в Николае хоть что-то, но цели своей Тонечка не добилась, потерпела сокрушительное фиаско.
- Тонечка, ну зачем это? Такая пошлость! Такое дурновкусие! Какие-то двери должны оставаться закрытыми. Не стоит посвящать меня в подробности твоей личной жизни.
Ни тебе сцен, ни наводящих вопросов, ни обид. Ни-че-го. Ровным счётом пшик.
Однажды Антонина не выдержала и бросилась на мужа с кулаками, но тот неожиданно ловко перехватил её руки за запястья и грустно сказал:
- Я понимаю тебя, правда понимаю. Но отлупив меня, ты ничего не добьешься.
Что поделаешь? Неутомимая гордо расправила плечи, распрямила спину, вытянулась в струну и жила так, как сложилось.
"Моя жизнь такая. Другой не будет. Помимо мужа в ней немало радостей".
Антонина Павловна намерена была работать до гробовой доски, но если ей требовался отпуск, она договаривалась со Степаном и покидала родные пенаты так надолго, как ей того хотелось.
Все школьные каникулы Антонина проводила с дочерью. Оленька сама разрабатывала план поездок, и они улетали. Антонина обожала эти путешествия вдвоем. Она наслаждалась каждым днем и ни за что не упустила бы возможность побаловать свою принцессу. Николай оставался дома, она наказывала его, как провинившегося ребенка. Он молчал, не спорил, персону свою не навязывал и тем больше рвал ей сердце. О выходе на покой речи не шло, слишком многое Антонина теряла, она привыкла не отказывать себе ни в чем. Кроме того, все или почти все ее предки отличались завидным здоровьем и многие были долгожителями.
Жизнь могла радовать и радовала Тонечку, ничего менять она не собиралась.
В день своего рождения, Антонина сорвалась домой пораньше, ей хотелось поужинать в кругу родных. Она планировала отвести Олю и Николая в хороший ресторан. Сегодня именинница мечтала отметить торжество с семьей, вернее с тем, что от нее осталось. С фантомом семьи. Выпить шампанского, возможно даже потанцевать.
Но едва открыв дверь, новорожденная внезапно ощутила тревогу, еще не понимая ее причины, быстро скинула плащ и, не разуваясь, проследовала в комнату. Шкафы стояли раскрытыми, все полки Николая оказались пусты. Будто подкошенная, Антонина грузно опустилась на кровать. Значит, это все-таки произошло. Он ушел. Сердце тяжело билось в груди, стало невыносимо жарко. Ни сытая беззаботная жизнь его не удержала, ни дочь-подросток. Не зря говорят, что насильно мил не будешь.
Антонина сидела тупо вперившись в одну точку. Хорошо Ольги еще нет, но она должна с минуты на минуту вернуться, сегодня у нее танцы. Что ей сказать? Как объяснить все это? Как отреагирует Олечка? Что с ними будет? Пожалуй, впервые в жизни Антонина растерялась. Она даже не подумала о том, как подло было бросить ее именно в день рождения, только мысль об объяснении с дочерью нещадно буравила мозг.
Некоторое время спустя, Антонина взяла себя в руки и поднялась. Глубоко вздохнув, она переоделась в домашнее, сняла макияж, распустила роскошные, длинные волосы. Решив не говорить дочери ничего, повременить, Антонина почувствовала облегчение.
"Ольге скажу позже, не сегодня. Самой надо понять, самой разобраться..."
Прикрыв шкафы, огорошенная осмотрела комнату в поисках какой-то записки, хоть чего-нибудь, ничего не нашла и отправилась на кухню.
"Вот ведь ирод! Кот раскормленный!"
Плеснув в стакан изрядную порцию ароматного коньяка, Антонина включила телевизор и принялась ждать дочь.
Девочка вскоре явилась в сопровождении подружки, вручила матери красивый букет, обняла, расцеловала и тут же начала отпрашиваться на девичник к однокласснице. Антонина позволила, в глубине души вздохнула с облегчением.
"Подростковый эгоизм, даже некоторая душевная слепота, иной раз бывают как нельзя кстати."
Когда дочь упорхнула, Антонина набрала номер Николая. Абонент, как и следовало ожидать, оказался недоступен, изрядно отхлебнув из стакана, женщина отложила телефон. Антонина знала, что звонка ее дожидается верный Илья, что стоит только свиснуть и он примчится туда, куда она скажет, но свистеть не хотелось. Она вдруг почувствовала себя старой развалиной, заброшенной и никому не нужной. Захотелось плакать. Вот итог: одна за другой всплывали картины былой, счастливой жизни. Тоня поняла что если не сумеет взбодриться, дело непременно закончится пьяной истерикой. Она допила коньяк, наполнила ванну водой, душистыми маслами и солью, не спеша разделась и улеглась. Закрыв глаза, слушая как шумит в голове от выпитого, Тонечка расслабилась и погрузилась в приятную истому.
Отдохнув, Антонина ощутила в себе силы как-то действовать дальше. Она намазалась кремом, сделала маску из глины, оделась и позвонила старинной подруге Ирине. Дружили они едва ли не со школы, знали друг друга как облупленных, могли не стесняться ни чувств, ни выражений. Ирина была классической женой; она работала, рожала, обслуживала мужа и тем была счастлива. Вырастила четверых детей, трижды стала бабушкой, но, невзирая на очевидные различия, дамы были по-настоящему близки всю жизнь. Много всякого довелось им пережить, их связывали и общие радости, и горести, и секреты, словом, все то, что делает подруг именно подругами, а не просто приятельницами.
Ирина Геннадьевна всю жизнь проработала в МГИМО. Преподавала французский и немецкий языки. Студенты Ирину любили, лекции ее старались без уважительных причин не пропускать. Она всегда отличалась редкой красотой и жизнелюбием, привлекала людей, мгновенно располагала к себе. Даже сейчас, разменяв шестой десяток, женщина буквально фонтанировала, искрилась жизнерадостностью. Это было именно то, чего не доставало Антонине в этот злополучный вечер.
Тонечка пригласила подругу в ресторанчик «Аруба» на Таганке; там всегда было шумно, громко пели кубинцы, сама атмосфера не позволяла раскисать.
Женщины прекрасно провели время, получили, впрочем, как всегда, удовольствие друг от друга, и разошлись чуть пьяные и удовлетворенные.
В подъезде, однако, Антонина вновь ощутила тоску, желание расплакаться. Ничего не сказав Ирине о поступке Николая, Тонечка упустила возможность выговориться, хотела сохранить лицо, а сделала только хуже.
Дома Антонину буквально оглушила тишина, и она включила радио. Что-то нужно предпринять, но что? И вообще, почему он даже не удосужился объясниться? Многие годы вместе, разве это не дает ей права хотя бы знать заранее о планах своего номинального мужа? Антонина и не догадывалась, что реальный уход Николая настолько выбьет ее из колеи. Она так привыкла к существующему где-то на задворках мужу, что испытывала что-то сродни потери одной из конечностей. Несомненно, ей было очень больно. Ведь не смотря ни на что, ее не покидала уверенность, что им суждено быть вместе до самого конца. Можно ссориться, выяснять отношения, иметь любовников, но есть нечто гораздо более важное, значительное, то, ради чего и создаются семьи. Дети вырастают и неизбежно покидают гнездо, остаются двое, они вместе вянут, вместе доживают свой век. Тем, кому повезло стариться вдвоем не так страшно встречать неизбежное, если есть уверенность в том, что есть кто-то, кто будет держать тебя за руку. Что может быть хуже одиноких дней и ночей, когда так остро чувствуешь свою ненужность, непричастность? А за окнами жизнь, течет себе, как ни в чем не бывало и будет, не смотря ни на что.
Надежда Ровицкая