Рацио Прометея
Отдельно можно рассмотреть случай титана Прометея. С точки зрения, Жильбера Дюрана, именно эта фигура является архетипическим концентратом всего того, что мы понимаем под эпохой Модерна, ключевым знаком Нового времени.
Прометей, в нашей методологии, может рассматриваться одновременно и как элемент мифа, и как особое издание Логоса. Поэтому можно позиционировать его как выражение вполне определенного типа рациональности, рацио Прометея. Это своеобразное рацио Прометея предопределило весь стиль эпохи Модерна. Поэтому следует приглядеться к нему несколько более внимательно.
Прометей — титан, поэтому ему присущи все стороны титанического. Он носитель черного Логоса, Матери Земли. Его отец, титан Иапет, и брат, титан Атлас, выступают предводителями в Титаномахии. С остальными титанами Прометея сближает воля, отсутствие меры, стремление преодолеть божественные пределы (обман богов), кипение внутренней земной (подземной) мощи, и финальное падение, жалкий и страдательный конец, катастрофа, удел титанического. О страдании как о главной сути титана пишет Ф. Юнгер: «Побежденный титан олицетворяет собой само страдание», добавляя при этом «несокрушимое упорство страдающего, прикованного цепями к Кавказу Прометея. Гея и ее дети прислушиваются к этим воплям, наполняющим горы»[1].
Вопль титана — важнейшая категория мифа материи. Мы видели, что в «Поймандре» темный сгусток материальной влаги и исторгнутый им огонь, рванувшийся к небу, исторгает вопль, крик, плач. Вопль испускают тела, чтобы привлечь внимание Мировой Души у Плотина. Прокл подробно описывал «мычание бездны», внятное даймонам, которые сторожат Тартар. Это мычание мы снова встречаем в культовых звуках, которые испускают жрицы (и иногда жрецы) Диониса в сакральных процессиях. И в сюжете растерзания Диониса титанами, в версии Нонна, также решающим становится «вопль Геры», сокрушающий Диониса. В данном случае «Гера», как и в ряде иных ситуаций, может быть соотнесена с самой Великой Богиней; ревность как отличительная черта Геры, проходящая сквозь всю мифологию, есть архетипическое свойство Кибелы, как раз и вызвавшее кастрацию Аттиса, или Иштар, обнаружившей, что ее возлюбленный Таммуз не очень переживает ее исчезновение. Всякая ревнивая божественная сущность выдает связь с Великой Матерью, с женским началом и с принципом привации, недостаточности. В неоплатонизме это выражено отчетливо: Единое ἓν — благо, ἀγαθόν, то есть не-завистливо, ἄφθονος - ἄ-φθονος (дословно, свободное от зависти, от ревности) не хочет оставлять ничего только для себя, готово поделиться всем с другим, для этого-то оно и конституирует другое, то есть единое-многое, ὲν πολλά, Ум, νοῦς. Ревнивый бог — женский бог, материальный бог, бог завистливый. Это не бог, а титан.
В вопле Прометея — сущность его титанической природы, так же, как и в его твердой волевой уверенности в своей правоте, даже тогда, когда оказалось, что он фундаментально не прав и катастрофа свершилась. Когда Гермес говорит Прометею, что тот «был бы невыносим, если бы был счастлив», Прометей отвечает диким пронзительным воплем, стенанием. На что Гермес замечает: «Такие звуки неведомы Зевсу».
Прометей в то же время стоит от остальных титанов особняком. Но одновременно он так же и даже еще в большей степени далек и от богов — даже от тех богов, которые, как и он, действуют в промежуточном пространстве, в зоне демиургии Диониса (таковы сам Дионис и его свита, а также Гермес).
Гермес вместе с тем близок Гефесту и окружающим его подземным кузнецам, киклопам (Аргу, Бронту, Стеропу), кабирам, дактилям. Его демиургия — это демиургия Адониса, которую Прокл, в толкованиях на «Тимея», приписывает именно Гефесту (в истории о происхождении автохтонных жителей Аттики). Телесных оформленных людей творит, созерцая вожделенную и недоступную Афину, Гефест в одной версии, а Прометей, тоже, как и Гефест, вооруженный молотом — в другой. И снова, как и Гефест, Прометей связан с Афиной, с ее рождением: он бьет молотом Зевсу по голове, позволяя Афине Пронойе родиться. Гефест и Прометей оба являются покровителями ремесел и, соответственно, третьего типа людей — людей трудовых, производственных, материальных.
Прометей есть то титаническое, что находится ближе всего к человеческому и, соответственно, божественному. Это титан, который выходит на землю (эпихтоническая функция) из-под земли и который движется на небо, к богам. Он своего рода делегат к богам от титанов, посланник Земли на небо. Но, в отличие от остальных титанов, он рвется на Олимп не в ходе прямой атаки (Титаномахия), а напротив, переходит в войне богов и титанов на сторону богов, оказывает Зевсу услуги своим умом и своей мощью. И все же его отношения с богами есть также Титаномахия, но только иного сорта.
Прометей в ряде мифов выступает как творец людей. Он делает их из глины и наполняет своей титанической мощью. Созданные Прометеем глиняные люди, равно как и родившиеся уже после потопа каменные люди, разбросанные Девкалионом, сыном Прометея и его женой Пиррой, дочерью другого титана Эпиметея и Пандоры, есть титаническое человечество. У телесных людей есть свой отец и творец. Это титан Прометей, высшее выражение черного Логоса Великой Матери. В Прометее, как в архонте гностиков-валентиниан, проявляется творческая мощь женского начала. Это самое лучшее, могучее, разумное и дерзкое, что смогли произвести из себя титаны. Но титанизм в любой форме и в любых пропорциях есть обязательно катастрофа. Никогда титану не стать богом, в нем всегда есть что-то, что его подведет. И никуда ему не уйти от своей фундаментальной онтологии: после страшных пыток Кавказа Прометей низвергнется в Тартар вместе со скалой, к которой прикован, и будет взывать из глубин к священному Эфиру.
Эта финальная катастрофа Прометея является роком и для его творений, для человека титанического. Такой человек заведомо обречен, катастрофичен. Он смертен, не только потому, что его жизнь имеет временные пределы, а потому, что смерть составляет его сущность; он заведомо и фундаментально мертв; он есть глина, прах, обернутый в смутные формы (не лишенные, впрочем, определенного грубого изящества). Миф сообщает, что творение Прометея оказалось безжизненным. Люди, созданные творцом-титаном, не завершены, как и сами титаны. Их судьба пребывать во времени, где «все еще не» незаметно переходит в «уже не». Чтобы эти глиняные куклы приобрели подобие жизни, Прометею не остается ничего другого, кроме как обратиться к богам и попросить их создать людей заново. На самом деле, это признание того, что и это начинание окончилось катастрофой. Прометей хотел сделать невозможное и ему это почти удалось. «Почти» — это рок титанов и всего титанического. Сизифу почти удается закатить тяжелый камень на гору. Данадаидам—почти донести воду в дырявом сите. Танталу — почти дотянуться до яблока и утолить мучительную жажду. Прометею почти удается создать людей. Но не совсем.
Полупризнав свое поражение, Прометей несет глиняные тушки хтонических тварей к богам; к двум богам—Афине и Зевсу. Боги признательны Прометею за то, что он поддержал их в Титаномахии, предав своих братьев по аду. Чтобы не расстраивать перебежчика, они не открывают ему правды: мол, ты создал бессмысленных уродов, лучше бы тебе не браться за то, что тебе не по плечу. Вместо этого они создают нечто намного более совершенное: Афина выпускает из своих легких ладоней бабочку-душу; Зевс производит человека небесного, светового, ноэтического. Две небесные демиургии дополняют хтоническую инициативу. Пусть кажется (эту иллюзию порождает тело), что людей создал Прометей; но эти наделенные душой и умом создания несут на себе отпечаток других родителей. Так создается сразу три человека: титанический, психический (от Афины) и ноэтический, световой (от Зевса).
Далее Прометей развертывает свой собственный сценарий борьбы с богами (природа титана окончательно берет верх). На сей раз борьба развертывается вокруг человека. Другие титаны атаковали богов напрямую. Зная о том, что такой ход событий обречен, Прометей придумает новый хитроумный план: он будет атаковать богов косвенно, через человека. Человек телесно и зоологически является его детищем. Два других его уровня — душа и ум — восходят к богам. Прометей задумывает следующую стратегию: повернуть человека вниз, к его материальной стороне, к земле. Это и есть прометеическое «катастрофэ», καταστροφή, катастрофа, вместо платонического аполлонического «эпистрофэ», ἐπισρτοφή. «Заставить человека отвернуться от божественного в себе, — размышляет Прометей, — и тогда он откроется книзу и предоставит титанам новый плацдарм для атаки на богов». Так начинается противостояние Прометея и Зевса, орудием в котором становится человек.
Прометей для начала учит человека обманывать богов; то есть высшие стороны самих себя. Для этого он посвящает их в особую философию — эпикурейство. Он внушает им мысль, что бытие дано им в телесных чувствах, которым надо полностью доверять; он шепчет, что богов не надо бояться, так как они живут в счастливом пространстве между мирами и не интересуются несчастными, тоскующими, двуногими созданиями; он предлагает им оставить страх смерти, так как после смерти некому об этом свидетельствовать (Прометей хочет сказать, что дар Афины и Зевса не имеет большого значения и что их истинным творцом является только он, их «любящий отец», да еще красная мать, священная глина), а пока она не настала, надо дышать полными легкими. Тогда люди наполняется титанической гордости и веры в себя. Они начинают свободно творить сами, создают аппараты, предметы, новых людей, покоряют окружающий мир, познают его, оттачивают свое рацио. Параллельно и незаметно, в человека изнутри вползают титаны.
Далее, Прометей открывает им мудрость Демокрита: «видимость, — учит их он на сей раз, — скрывает под собой истину». Все эйдосы — фикции, это нечто субъективное. А на самом деле все состоит из атомов и пустоты. И вы, люди, продолжает он, являетесь индивидуумами, атомами, чем-то цельным и самодостаточным. Сколько есть комбинаций атомов, столько и миров. Усвоив эту истину, вы сможете обмануть даже богов. И Прометей в Меконе демонстрирует то, как это делается: он учит людей принести жертву Зевсу в виде самых аппетитно выглядящих частей жертвенного животного, но менее питательных, которые он предлагает съесть людям самим. А когда Зевс (снова довольно благосклонно и со снисходительной улыбкой, легко разгадав хитрость титана) принимает подделку (он все еще испытывает к нему благодарность за помощь в Титаномахии и предпочитает закрывать глаза на его проделки — как и в случае с его неудачным творением человечества), Прометей доказывает людям свою правоту: боги тоже субъективны, поэтому при желании их установления, законы и запреты можно обойти.
Зевс однако проявляет озабоченность судьбой светового и душевного человека, помещенного в глиняные прометеевские куклы. Его беспокоит их судьба, они рискуют сгореть в темном огне титанов. Тогда Зевс лишает их огня. Для чего? Для того, чтобы они научились извлекать огонь из себя, производить его. Он гасит хтонический свет титанов, чтобы люди нашли в себе, в своем сердце тихий и преображающий свет небесного божества. Гераклит говорил: «Когда наступает ночь, люди зажигают огонь». Зевс погасил огонь титанов, чтобы в людях зажегся свет богов. Зевс, лишая людей огня, действует как истинный отец. Так в валентинианском гнозисе Отеческая бездна останавливает дерзкий бросок Софии — для ее же блага.
Но Прометей не сдается. И тогда он похищает у Зевса другой огонь — тот, которым он никогда не владел. Это огонь небесного Логоса, власти и истинного аполлонического Ума. Прометей похищает с небес философию. Он прячет ее в тростнике, сиринге, из которой Силен и Пан изготовляли свои дионисийские флейты. Прометей пытается вооружить титанов тем, чего им фатально не хватает — Логосом Аполлона и Логосом Диониса. Но эти великие Логосы призваны служить инструментами титаническим глиняным аппаратам. Прометей хочет украсть у богов — самое главное — их божественность. Рацио Прометея на самом деле чудовищно: оно не довольствуется знанием черной философии, оно хочет перетолковать в ее ключе священные массивы верхнего мышления, перевернуть все пропорции, превратить идеи в продукты индивидуального (атомарного) мышления, сделать душевного и светового человека — зависимыми и второстепенными дополнениями к человеку телесному. Он хочет свергнуть Зевса и разорвать на индивидуальные части Диониса: типичный титан в своем типичном титаническом амплуа.
В этот момент Зевс видит всю картину предельно ясно и предельно откровенно. Переход Прометея на сторону богов был тактической хитростью войска титанов. Прометей — двойной агент, снискавший через свое видимое предательство доверие богов и создавший оружие, способное причинить им серьезные проблемы. В людях, которых на самом деле создали Зевс и Афина, заключены божественные могущества. Но за счет плотной оболочки эти существа оказываются во власти титанов. Тем самым боги оказываются у титанов в заложниках. Прометею удается выкрасть молнии Зевса (Логос) только потому, что в самих людях есть частицы Зевса.
Наступает неминуемый момент катастрофы. Пора ставить Прометея на место. Через Пандору, посланную Зевсом брату Прометея Эпиметею, в человечество входит зло и гибель. Тот, кто вел дело к катастрофе, получает катастрофу. Далее, Зевс насылает на людей потоп, и за девять дней на земле больше не остается людей. (Они будут созданы сыном Прометея заново — и также из земли, из камней).
Самого Прометея Зевс приказывает приковать цепями к горным цепям Кавказа и пытать с помощью клюющего печень орла. В трагедии Эсхила в дополнение к орлу грудь Прометея пронзает алмазный клин. Так же в алмазные оковы по итогам Титаномахии заковывают на другом конце ойкумены, на дальнем Западе, брата Прометея, Атласа.
В конец концов, Прометей вместе со скалой и оковами проваливается в бездну. И воет теперь оттуда.
Плохо прикованный
Согласно Жильберу Дюрану, Новое время проходило под знаком Прометея[2]. Каждая эпоха имеет свой центральный миф, главная фигура которого вдохновляет и мобилизует интеллектуальную элиту, а затем и широкие массы. Прометей — типичный герой Нового времени, ставший прообразом практически для всех главных исторических личностей и мыслителей этого периода от Наполеона до Маркса, Вагнера, Ницше, Золя, Фрейда и Гитлера. Начиная с эпохи Возрождения, Прометей становится образцом, и его миф только набирает силу. Похищение огня, восстание против Зевса, жертва собой ради людей, драма страдания и боли, великое сосредоточение воли, самопреодоление, технический прогресс — все аспекты гуманизма и Просвещения могут быть сведены к этой фигуре.
Прометей — синоним технического прогресса, мысль, направленная вперед, к изобретениям и внедрениям новых технологий. Человеческий ум, проникающий в тайны вещества и подчиняющий себе окружающий мир, с порой только на самого себя и вопреки авторитетам и традициям (богам), преодолевающий робость и страх, дерзкий и неукротимый, начинает действовать автономно и увлекает за собой цивилизацию. Его ничто не может остановить или удержать в рамках. Здесь снова мы видим типичную черту титанизма: отсутствие чувства меры, которой напрочь лишены титаны. Новое время полностью этому соответствует: чувства меры в Модерне нет ни в чем; все здесь чрезмерно и неукротимо. О.Шпенглер называл это «раскрепощенной техникой» (die entfesselte Technik), и показательно использование слова «раскрепощенный» — немецкое «entfesseln”, дословно означает “освобождаться от цепей» (Fesseln), а именно Прометей ассоциируется с «прикованностью цепями». Раскрепощенная, освобожденная от цепей техника есть тот мир, который для Шпенглера «невыносим» (здесь снова можно вспомнить слова Гермеса о Прометее и о том, что «мир, в котором Прометей был бы счастлив, был бы невыномимым»).
Хайдеггер писал о метафизике техники, то есть о том, что в техническом отношении к миру выражается суть западной метафизики как воли к власти. Но воля к власти, в свою очередь, есть типичная черта титанов. Хайдеггер тонко различает власть (die Macht) и волю к власти (die Wille zur Macht). Власть принадлежит богам, они пользуются ей свободно и легко, всегда в меру, без всяких усилий. Власть либо есть, либо ее нет. Желать ее бесполезно и бессмысленно, ей можно обладать или не обладать. Но этому рацио богов противостоит рацио титанов. Для титанов власть есть предмет вожделения, к ней стремится их могучая воля. Но стремление, аналитически разделяя все расстояние в направлении к вожделеемому на все меньшие и меньшие отрезки, никогда не достигает предела. Об этом исчерпывающе писал Рене Генон в работе «Принципы исчисления бесконечно малых»[3]. Предел аналитически недостижим, каким бы малым ни был отрезок, отделяющий нас от цели, если всегда можно разделить еще на два. Поэтому непрерывность (континуальность) никогда не может породить прерывность (дисконтинуальность), а количество — качество[4]. В этом главное свойство титанизма: титаны рвутся к власти, к пределу, но, приближаясь к желаемому на расстояние вытянутой руки, они обрушиваются назад, в Тартар, так как «быть внизу» — это их судьба. Титанизм в полной мере выражен в Данаидах, Сизифе или Тантале.
Тот, кто одержим волей к власти, никогда власти не получит. Только тот, кто обладает властью, точнее, только тот, кто сам по себе есть власть, тот таким и пребывает. Легко и естественно. Техника же — это отчаяние. И всякий раз, когда кажется, что цель близка, катастрофа осуществляет коррекцию, ведь катастрофа — судьба титанов.
Раскрепощенного Прометея мы легко обнаруживаем во всех основных идеологиях Модерна: в либерализме, в коммунизме, в идеологиях Третьего пути. Прогресс в науке, в материальном производстве, в организации массовых обществ (рыночных, социалистических, национальных), дух искусственности и опоры только на собственные силы отличает Модерн как таковой во всех его версиях (пусть и противоречащих друг другу). Прометей — общий знаменатель Нового времени, и именно он объединяет самые различные и конфликтующие между собой формы современности в науке, идеологии, социальных и экономических учениях.
Однако, как показывает Дюран, существует такое явление как «изношенность мифа» (l’usure du mythe)[5]. Мифы живут в обществе вполне определенное время. На первом этапе один из мифов, персонажей или «мифем» зреет и набирает силу. В случае Прометея — это эпоха Возрождения. Потом громко заявляет о себе — Просвещение в случае Прометея. И наконец, достигает апогея — по Дюрану, Прометей превращается в главную фигуру Запада в XIX веке. Далее наступает «износ мифа». Это период, когда по инерции миф еще весьма силен и распространяет свою притягательность и мощь на широкие массы, но внутренне, в своем ядре, уже слабеет, теряет точку опору, становится банальным и вялым. Дюран считал, что закат Прометея можно распознать в ХХ веке. Символическим моментом, от которого можно отсчитывать новое «падение Прометея», он называет публикацию иронической новеллы Андре Жида «Плохо прикованный Прометей»[6]. Если над мифом начинает смеяться интеллектуальная элита — это верный признак его заката[7]. Показательно, что современный польский социолог П. Штомка замечает, что в ХХ веке в гуманитарных науках безусловная вера в прогресс постепенно уступила место теории катастроф[8]. Даже если в данном случае речь идет о математической теории Р. Тома и К. Зимана, введенной в оборот в 60-е годы[9], в широком смысле использование термина «катастрофа», явный признак титанического, показательно.
В романе А. Жида Прометей оказывается в Париже и проводит время в кафе. Это более не эпический и трагический герой, но довольно случайный персонаж, утративший свое патетическое содержание. По Дюрану, это симптом начала утраты Прометеем своей притягательности, знак-провозвестник конца Модерна и перехода к культуры к доминации другого, альтернативного мифа. Для Дюрана Прометея должен сменить собой Дионис. И это напоминает идеи Э. Юнгера о том, что после эпохи титанов наступит эпоха богов, как и мысли Хайдеггера о «событии» (Er-eignis), Новом Начале философии и приходе «последнего бога»[10]. Последователь Дюрана социолог Мишель Маффесоли, развивая эти интуиции, выдвигает предположение, что эпоха Постмодерна есть «тень Диониса»[11].
Источники и примечания
[1] Юнгер Ф. Греческие мифы. Указ. соч. С. 110.
[2] Durand G. Introduction à la mythodologie. Mythes et societies. P.: Albin Michel, 1996.
[3] Guénon R. Les Principes du Calcul infinitesimal. P.: Gallimard, 1946.
[4] Генон описывает это через анализ парадокса Зенона Элейского об Ахилле и черепахе.
[5] Durand G. Introduction à la mythodologie. Op. cit.
[6] Gide A. Le Prométhée mal enchaîné. P.: Gallimard, 1925.
[7] Социологический анализ работы Андре Жида в этом ключе дал французский социолог Роже Бастид. См. Bastide R. Anatomie d'André Gide. Paris: L'Harmattan, 2006.
[8] Штомпка П. Социология социальных изменений. М.: Аспект-Пресс, 1996.
[9] Poston, T. and Stewart, Ian. Catastrophe: Theory and Its Applications. New York: Dover, 1998.
[10] Дугин А. Г. Мартин Хайдеггер. Философия Другого Начала. Указ. соч.
[11] Maffesoli M. L' Ombre de Dionysos. Paris: Méridiens, 1982.