А Ахматовой мне удастся возразить что-то? – Должно удаться. – Почему? – Потому что она (предполагаю) лишь практически, как и всякий художник, стихийно следовала в поэзии закону художественности по Выготскому (утрировано: сознаваемое сочувствие + сознаваемое противочувствие = возвышение чувств, называемое Выготским катарсисом и явлением подсознательным), - а теоретически его не знала, следовательно, осознаваемо применять не могла. (Кстати, когда умерла Ахматова? – В 1966-м. Через год после первой публикации «Психологии искусства» Выготского. А 10 ноября 1965 у неё был 4-й инфаркт. Что, если она физически не могла прочесть только-только вышедшую книгу Выготского, если та вышла в начале года…)
Заедаться начинаю чуть не на первых строках. Вот, про «отсутствие морализирования», одобряемого пушкинскими СЛОВАМИ:
«Понятно, что для поэта, так поставившего вопрос о морализировании, многие обычные пути изображения страстей были закрыты. Все сказанное выше в особенности относится к «Каменному гостю», который все же является обработкой мировой темы возмездия, а у предшественников Пушкина, касавшихся этой темы, не было недостатка в прямом морализировании. Пушкин идет другим путем. Ему надо, с первых же строк и не прибегая к лобовому морализированию, убедить читателя в необходимости гибели его героя. Что и для Пушкина «Каменный гость» — трагедия возмездия, доказывает уже само выбранное им заглавие («Каменный гость», а не «Дон Жуан»)» (https://imwerden.de/pdf/akhmatova_o_pushkine_1989__ocr.pdf).
Так в том и перец вдохновения, - которое можно назвать подсознательным идеалом (у Пушкина в данном случае идеалом был консенсус в сословном обществе), - что оно, вдохновение, идёт по пути наибольшего сопротивления: «Ах, хочется морализирования? Так пойдём на предваряемую, и опять предваряемую, и опять… необходимость наказания за аморальность!»
И тут, в наблюдении над текстом, Ахматова права (но не глубже):
«Поэтому все действующие лица — Лаура, Лепорелло, Дон Карлос и Дона Анна — только и делают, что готовят и торопят гибель Дон Гуана».
Я открываю текст, а там эта торопёжка начинается с эпиграфа:
Leporello. O statua gentilissima
Del gran’ Commendatore!..
...Ah, Padrone!
Don Giovanni. 1)
1) Лепорелло. О любезнейшая статуя великого командора!.. Ах, хозяин! Дон-Жуан (итал.).
В смысле – статуя кивнула. «Нарываешься – будет тебе конец».
А как Дон Гуана торопит к смерти Дон Карлос (Ахматова не процитировала)? – Очень просто: он же не отомстил ещё Дон Гуану за убийство тем его родного брата на поединке когда-то, а теперь вот тот же отбивает у него Лауру – как не хотеть немедленной смерти Дон Гуана (ведь не известно ж, кто фехтует лучше, Дон Карлос думает, что убьёт); поэтому предложение Дон Гуана отложить поединок назавтра не принимает.
Дон Карлос
Нет!
Теперь — сейчас.
А как Лаура торопит наказание любимого? – Наверно, часы присутствия трупа в жилище относится религией к непозволительным временам для соития.
Со временем траура, наверно, то же самое, имея в виду, на когда назначила свидание Лаура:
Я вас приму; но вечером, позднее
Подталкивание Лепорелло таково:
Лепорелло
А живы будем, будут и другие.
Дон Гуан
И то.
Лепорелло
Теперь которую в Мадрите
Отыскивать мы будем?
*
Зачем пушкинский Дон Гуан испанский гранд, любимец короля и поэт? (И тем, замечает здорово наблюдательная Ахматова, здорово отличается от своих литературных предшественников):
«…его не преследует никакая влюбленная Эльвира и не собирается бить никакой ревнивый Мазетто; он даже не переодевается слугой, чтобы соблазнить горничную (как в опере Моцарта)».
Ахматовой только не дано видеть глубже текста.
Более свободного и далёкого от морального перевоспитания типуса и не придумаешь. А именно такой и нужен для выражения идеала классового мира: персонаж, который «лишь внешне не перешел на нравственную позицию Командора» (https://art-otkrytie.narod.ru/pushkin2_1.htm).
Последние слова гибнущего Дон Гуана:
…о Дона Анна!
Это не такая любовь, как все предыдущие. Это слова переродившегося человека.
Впрочем, и Ахматова это замечает (слово «переродился» есть и у Пушкина, но его произносит персонаж):
«…переродился во время свидания с Доной Анной и вся трагедия в том и заключается, что в этот миг он любил и был счастлив, а вместо спасения, на шаг от которого он находился, — пришла гибель».
Он
Ахматова только не акцентирует, какой идеал высвечивается именно трагедией: мол, не индивидуалистский, а коллективистский, общественный, интересный для России того времени, времени николаевской реакции.
Наоборот, индивидуалистка Ахматова очень мощно – собственно, в большей части текста её работы – настаивает на индивидуалистском характере тогдашнего пушкинского идеала (например, её слова после уловленной ею аналогии с тогда же написанным «Выстрелом»):
«И в «Выстреле», и в «Каменном госте» при расплате присутствует любимая женщина, что противоречит донжуановской традиции. У Моцарта, например, там находится только буффонящий Лепорелло, у Мольера — Сганарель. В то время (1830 г.) проблема счастья очень волновала Пушкина. «В вопросе счастья я атеист; я не верю в него»; — пишет он П. А. Осиповой на другой день по окончании «Каменного гостя» (XIV, 123; подлинник по-французски); «Чорт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан» — Плетневу (XIV, 110); «Ах, что за проклятая штука счастье!» — Вяземской (XIV, 110; подлинник по-французски). Легко привести еще ряд подобных цитат, и можно даже, рискуя показаться парадоксальным, сказать, что Пушкин так же боялся счастья, как другие боятся горя. И насколько он всегда был готов ко всяким огорчениям, настолько же он трепетал перед счастьем, т. е., разумеется, перед перспективой потери счастья».
Натали-то тогда согласилась выйти за него, но вот любя ли… Как показала в другой работе сама Ахматова, та по-настоящему влюбилась лишь в Дантеса. А Пушкин мог чувствовать, что Натали больше из-за его знаменитости и ума согласилась на брак. Просто он же довольно-таки некрасивый, Пушкин.
Не понимая подсознательного идеала Пушкина, Ахматова очень чутко чувствует его осознаваемый идеал – демонизм. Бес арабский. Демону как раз и пристало бояться счастья. Он тогда перестаёт быть демоном и становится человеком.
Ахматовой демонизм, даже сатанизм, был хорошо известен по себе: она не умела любить. Поэтому она так пронзительна относительно осознаваемого (повторяю) Пушкиным его демонизма-в-жизни («В вопросе счастья я атеист; я не верю в него»).
Но, повторяю, ей неведом подсознательный идеал Пушкина (сколько б он ни изменялся, он никогда не становился ни сатанистским, ни ницшеанским, байроническим).
Ещё недавно его подсознательным идеалом был Дом и Семья. Но именно подсознательным. Этим и счастлив был Пушкин, что он ВСЕГДА оставался поэтом, то есть имел подсознательный идеал.
Ахматова, не зная про этот последний, потому Пушкина и любит: тот такой же, мол, как она – сатанистка. И поэтому же она ненавидит Натали: та таки влюбилась в Дантеса, что Ахматовой в принципе было не под силу.
*
Наиболее трудно мне возразить Ахматовой в её индивидуалистском объяснении, почему «Каменный гость» не был опубликован при жизни поэта. Она считает, что «Он вложил в «Каменного гостя» слишком много самого себя»: сатаниста*. За меня только железная поступательность сверхсюжета всех маленьких трагедий: угасания Зла от «Скупого рыцаря», через «Моцарта и Сальери», через «Каменного гостя» к «Пиру во время чумы» (см. тут).
.
2 дня и 188 лет назад погиб Пушкин.
12 февраля 2025 г.
*- Слишком много не себя, а Натали. Он предчувствовал, что она в душе не сможет быть ему верна:
«…теперь, когда несколько милостивых слов, с которыми вы соблаговолили обратиться ко мне, должны были бы исполнить меня радостью, я чувствую себя более несчастным, чем когда-либо. Постараюсь объясниться.
Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить со временем ее привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца. Но, будучи всегда окружена восхищением, поклонением, соблазнами, надолго ли сохранит она это спокойствие? Ей станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала ей заключить другой, более равный, более блестящий, более достойный ее союз; — может быть, эти мнения и будут искренни, но уж ей они безусловно покажутся таковыми. Не возникнут ли у нее сожаления? Не будет ли она тогда смотреть на меня как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли она ко мне отвращения? Бог мне свидетель, что я готов умереть за нее; но умереть для того, чтобы оставить ее блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа, — эта мысль для меня — ад» (https://www.rvb.ru/pushkin/01text/10letters/1815_30/01text/1830/1490_307.htm).
14.02.2025.
