Кикимора. Сказка.

Весь проект. 3 Части.
1 Ч. Русские сказки.
…..
Кикимора. Сказка!!
=-----
Кикимора. Былички. Оригинал. Время: 46:37
Кикимора. Былички. Эхо. Время: 46:35
-----
Рассказ русского крестьянина Фаддея на большой дороге.
— Вот видите ли, батюшка барин, было тому давно, я ещё бегивал босиком, да играл в бабки. А сказать правду, я был мастер играть. Бывало, что на кону ни стоит, всё как рукой сниму.
— Ты беспрестанно отбиваешься от своего рассказа, любезный Фаддей! – Прерывает его батюшка барин, – держись одного, не припутывай ничего стороннего, или, чтобы тебе было понятнее. Правь по большой дороге, не сворачивай на сторону и не режь колёсами новой тропы по целику и пашне.
— Виноват, батюшка барин! Ну дружней, голубчики, с горки на горку. Барин даст на водку, да о чём бишь мы говорили, батюшка барин?
— Вот уже добрые полчаса, как ты мне обещаешь что-то рассказать о Кикиморе, а до сих пор мы ещё не дошли до дела. – Говорит батюшка барин.
— Воистину так, батюшка барин. Сам вижу, что мой грех. Изволь же слушать, милостивец!
Дальше Фаддей берёт бразды рассказа в свои руки и говорит:
Как я молвил глупое моё слово вашей милости, в те поры был я ещё мальчишкой, не больно велик, годов о двенадцати.
Жил тогда в нашем селе старый крестьянин, Панкрат Пантелеев, с женою, тоже старухою, Марфою Емельяновною.
Жили они как у бога за печкой, всего было довольно. Лошадей, коров и овец, видимо-невидимо. А разной рухляди, да богатели и с сором не выметешь.
Двор у них был как город. Две избы со светёлками на улицу, а клетей, амбаров и хлебных закромов столько, что стало бы на обывателей целого присёлка.
И то правда, что у них своя семья была большая. Двое сыновей, да трое внуков женатых, да двое внуков подростков, да маленькая внучка, любимица бабушки, которая её нежила, холила, да лелеяла, так что и синь пороху не даст, бывало, пасть на неё.
Все шло им в руку. А все крестьяне в селении готовы были за них положить любой перст на уголья, что ни за стариками, ни за молодыми никакого худа не важивалось.
Вся семья была добрая и к богу прибежная, хаживала в церковь божию, говела по дважды в год, работала, что называется, изо всех жил, наделяла нищую братию и помогала в нужде соседям.
Сами хозяева дивились своей удаче и благодарили господа бога за его божье милосердие.
Надобно вам сказать, барин, что хотя они и прежде были людьми зажиточными, только не всегда им была такая удача, как в ту пору. А та пора началась от рождения внучки, любимицы бабушкиной.
Внучка эта, маленькая Варя, спала всегда с старою Марфой, в особой светёлке.
Вот когда Варе исполнилось семь лет, бабушка стала замечать диковинку невиданную. С вечера, бывало, уложит ребёнка спать, как малютка умается играя, с растрёпанными волосами, с запылённым лицом. Поутру старуха посмотрит-лицо у Вари чистенько, бело и румяно как кровь с молоком, волосы причёсаны и приглажены, инда лоск от них, словно тёплым квасом смочены. Сорочка вымыта белым-бело, а перина и изголовье взбиты как лебяжий пух.
Дивились старики такому чуду и между собою тишком толковали, что тут-де что-то не гладко.
Перед тем ещё старуха не раз слыхала по ночам, как вертится веретено и нитка жужжит в потёмках. А утром, бывало, посмотрит, у неё пряжи прибавилось вдвое против вчерашнего.
Вот и стали они подмечать. Засветят, бывало, ночник с вечера и сговорятся целою семье сидеть у постели Вариной всю ночь напролёт.
Не тут-то было! Незадолго до первых петухов сон их одолеет, и все уснут кто где сидел. А поутру, бывало, смех поглядеть на них. Иной храпит, ущемя нос между коленами. Другой хотел почесать у себя за ухом, да так и закачался сонный, а палец и ходит взад и вперёд по воздуху, словно маятник в больших барских часах. Третий зевнул до ушей, когда нашла на него дрёма, не закрыл ещё рта, и закоченел со сна. Четвёртый, раскачавшись, упал под лавку, да там и проспал до пробуду.
А в те часы, как они спали, холенье и убиранье Вари шло своим чередом. К утру она была обшита и обмыта, причёсана и приглажена как куколка.
Стали допытываться от самой Вари, не видала ли она чего по ночам? Однако ж Варя божилась, что спала каждую ночь без просыпу. А только чудились ей во сне то сады с золотыми яблочками, то заморские птички с разноцветными пёрышками, которые отливались радугой, то большие светлые палаты с разными диковинками, которые горели как жар и отовсюду сыпали искры.
Днём же Варюша видала, когда ей доводилось быть одной в большой избе, что подле светёлки, превеликую и претолстую кошку, крупнее самого ражего барана, серую, с мелкими белыми крапинами, с большою уродливою головою, с яркими глазами, которые светились как уголья, с короткими толстыми ушами и с длинным пушистым хвостом, который как плеть обвивался трижды вокруг туловища.
Кошка эта, по словам Варюши, бессменно сидела за печкой, в большой печуре, и когда Варе случалось проходить мимо её, то кошка умильно на неё поглядывала, поводила усами, скалила зубы, помахивала хвостом около шеи и протягивала к девочке длинную, мохнатую свою лапу с страшными железными когтями, которые как серпы высовывались из-под пальцев.
Малютка Варя признавалась, что, несмотря на величину и уродливость этой кошки, она вовсе не боялась её, и сама иногда протягивала к ней ручонку и брала её за лапу, которая, сдавалось Варе, была холодна как лёд.
Старики ахнули и смекнули делом, что у них в доме поселилась Кикимора. И хотя не видели от неё никакого зла, а все только доброе, однако же, как люди набожные не хотели терпеть у себя в дому никакой нечисти.
У нас был тогда в деревне священник, отец Савелий, вечная ему память.
Нечего сказать, хороший был человек. Исправлял все требы как нельзя лучше и никогда не требовал за них лишнего, а ещё и своим готов был поступиться, когда видел кого при недостатках. Каждое воскресенье и каждый праздник просто и внятно говаривал он проповеди и научал прихожан своих, как быть добрыми христианами, хорошими домоводцами, исправно платить подати государю и оброк помещику. Сам он был человек трезвенный и крестьян уговаривал отходить подальше от кабака, словно от огня.
Одно в нём было худо. Человек он был учёный, знал много и все толковал по-своему.
— А разве крестьяне ему не верили? – Батюшка барин спрашивает.
— Ну, верили, да не во всем, батюшка барин. – Отвечает Фаддей и дальше продолжает:
Бывало, расскажут ему, что ведьма в белом саване доит коров в таком-то доме, что там-то видели оборотня, который прикинулся волком либо собакой. Что в такой-то двор, к молодице, летает по ночам огненный змей. А батька Савелий, бывало, и смеётся, и учёт толковать, что огненный змей, не змей, а, не припомню, как он величал его. Что-то похоже на мухомор. Что это-де воздушные огни, а не сила нечистая. Напротив-де того, эти огни очищают воздух. Ну, словом, разные такие затеи, что и в голову не лезет.
Это и взорвёт прихожан. Они и твердят между собою. Батька-де наш от ученья ума рехнулся.
— Глупцы же были ваши крестьяне, друг Фаддей! – Встревает батюшка барин.
— Было всякого, милосердый господин. Ум на ум не приходит. Были между ними и глупые люди, были и себе на уме. Все же они держались старой поговорки. Отцы-де наши не глупее нас были, когда этому верили и нам передали свою старую веру.
— Вижу, что благомыслящий священник не скоро ещё вобьёт вам в голову, чему верить и чему не верить. – Говорит батюшка барин. – Об этом надобно б было толковать сельским ребятам с тех лет, когда у них ещё молоко на губах не обсохло. А старым бабам запретить, чтоб они не рассевали в народе вздорных и вредных суеверий.
— Как вашей милости угодно, – проворчал Фаддей и молча начал потрогивать вожжами.
— Что ж ты замолчал? Рассказывай дальше. – Требует батюшка барин.
— Да, может быть, мои простые речи не под стать вашей милости, и у вас от них, как говорится, уши вянут? Мы, крестьяне, всегда спроста соврём что-нибудь такое, что барам придётся не по нутру.
— И, полно, приятель. – Просит его батюшка барин, – видишь, я тебя охотно слушаю, и ты славно рассказываешь. Неужели ты доброю волею отступишься от гривенника на водку, который я тебе обещал?
— Ин быть по-вашему, батюшка барин, – промолвил Фаддей, веселее и бодрее прежнего. Вот видите ли, старики и взмолились отцу Савелью, чтоб он отмолил дом их от Кикиморы.
А отец Савелий и давай их журить. Толковал им, что и старикам, и девочке, и всей семье только мерещилось то, чему они будто бы сдуру верили. Что Кикимор нет и не бывало на свете и что те попы, которые из своей корысти потворствуют бабьим сказкам и народным поверьям, тяжко грешат перед богом и недостойны сана священнического.
Старики, повеся нос, побрели от священника и не могли ума приложить, как бы им выжить от себя Кикимору.
В селении у нас был тогда управитель, не ведаю, немец или француз, из Митавы.
Звали его по имени и по отчеству Вот-он Иванович, а прозвища его и вовсе пересказать не умею.
Земский наш Елисей, что был тогда на конторе, в барском доме, называл его ещё господин фон-барон.
Этот фон-барон был великий балагур. Когда, бывало, отдыхаем после работы на барщине, то он и пустится в россказни. О заморских людях, ростом с локоть, на козьих ножках, о заколдованных башнях, о мертвецах, которые бродят в них по ночам без голов, светят глазами, щелкают зубами и свистом пугают прохожих, о жар-птице, о больших морских раках, у которых каждая клешня по полуверсте длиною и которых он сам видал на краю света.
Да мало ли чего он нам рассказывал. Всего не с кладёшь и в три короба.
Говорил он по-русски не больно хорошо. Иного в речах его, хоть лоб взрежь, никак не выразумеешь. А начнёт, бывало, рассказывать- так и сыплет речами. Инда уши развесишь и о работе забудешь, да он и сам на тот раз не скоро, бывало, о ней вспомнит.
Он, правда, выдумывал на барском дворе какие-то машины для посева и для молотьбы хлеба. Только молотильня его чуть было самому ему не размолотила головы, и сколько ни бились над нею человек двенадцать-ни одного снопа не могли околотить. А сеяльная машина на одной борозде высеяла столько, сколько на целую десятину в неё было засыпано.
Однако же крестьяне всё по-прежнему думали, что в нём сидит бесовщина и что его недостанет только на путное дело.
К нему-то на воскресной мирской сходке присоветовали старому Панкрату идти с поклоном и просьбою, чтоб он избавил его дом от вражьего наваждения.
Пантелеич с старухою пустились в барский двор, где жил тогда Вот-он Иванович, и принесли ему, как водится, на поклон барашка в бумажке, да того-сего прочего, примером сказать, рублей десятка на два.
Наш иноземец было и зазнался:
— Сотна рублоф, менши ни копейка.
Насилу усовестили его взять за труды беленькую, и то ещё, отдай ему деньги вперёд.
Да велел он старикам купить три бутылки красного вина. Его-де Кикиморы боятся, да штоф рому и голову сахару, опрыскивать и окуривать избу с наговором.
Нечего было делать. Старик отправил самого проворного из своих внуков на лихой тройке за покупками, и к вечеру как тут все явилось.
Пошли с докладом к Вот-он Ивановичу, он и приплёлся в дом к Панкрату, весь в Чёрном.
Сперва начал отведывать вино, велел согреть воды, отколол большой кусок сахару, положил в кипяток и долил ромом. И это все он отведывал, чтоб узнать, годятся ли снадобья для нашёптыванья.
Вот как выпил он бутылку виноградного, да осушил целую чашку раствору из рому с сахаром, и разобрала его колдовская сила.
Как начал он петь, как начал кричать на каком-то неведомом языке, ну, хоть святых вон неси! Велел подать четыре сковороды с горячими угольями, всыпал в каждую по щепотке мелкого сахару и расставил по всем четырём углам. После того шептал что-то над бутылками и штофом, взял глоток рому в рот, пустился бегать по избе, да прыскать на стены, ломаться, да коверкаться, кричать изо всей силы, инда у всех волосы дыбом стали.
Так он принимался до трёх раз. После сказал, что все нашёптанные снадобья должно вынесть из дому в новой скатерти и никогда ничего этого не вносить снова в дом. Что с ними-де вынесется из дому Кикимора. Велел подать скатерть, положил в её бутылки, штоф и сахар, поздравил хозяев с избавлением от Кикиморы и понёс скатерть с собою, шатаясь с боку на бок, надобно думать, от усталости.
— Что же, Кикимора больше не оставалась в доме Панкратовом? – Спрашивает батюшка барин.
— Вот то-то и беда, сударь, что вышло наоборот. – Отвечает Фаддей.
Видно, что колдовство нашего фон-барона было не в добрый час, или он кудесник только курам на смех, или просто хотел надуть добрых людей и полакомиться на чужой счёт. Только вышло, как я вам сказал, наоборот.
Доселе Кикимора делала только добро. Холила ребёнка и пряла на хозяйку, никто её за тем ни видал, ни слыхал. А с этих пор, видно её раздразнили шептаньем, да колдовством, она стала по ночам делать всякие проказы.
То вдруг загремит и затрещит на потолке, словно вся изба рушится. То впотьмах подкатится клубом кому-либо из семьян под ноги и собьёт его как овсяный сноп. То, когда все уснут, ходит по избе, урчит, ревёт и сопит как медвежонок. То середь ночи запрыгает по полу синими огоньками.
Словом, что ночь, то новые проказы, то новый испуг для семьи.
Одну только маленькую Варю она и не трогала. И ту перестала обмывать и чесать, а часто на рассвете находили, что ребёнок спал головою вниз, а ногами на подушках.
Так билась бедная семья круглый год.
В один день пришла к ним в дом старушка нищая, вся в лохмотьях, и лицо неё сжалось и сморщилось, словно сушёная груша или прошлогоднее яблоко от морозу.
Тётка Емельяновна, как вы уже слышали, сударь, была старуха добрая и любила наделять нищую братию.
Посадила она божью странницу за стол, накормила, напоила, дала ей денег алтын пять и наделила её платьишком.
Вот нищая и начала молить бога за всю семью. А после молвила:
— Вижу, православные христиане, что господь бог наградил вас своею милостью. Дом у вас как полная чаша. Только не все у вас в дому здорово.
— Ох! Так-то нездорово, что и не приведи бог! – Отвечала Тётка Марфа. – Посадили к нам, знать недобрые люди из зависти, окаянную Кикимору. Она у нас по ночам все вверх дном и ворочает.
— Этому горю можно помочь. У вас не без старателей. Молитесь только богу, да сделайте то, что я вам скажу. Все как рукою снимет.
— Матушка ты наша родная! – Взмолилась ей Емельяновна. —Чем хочешь поступимся, лишь бы эту нечисть выжить из дому,.
— Слушайте ж, добрые люди! Сегодня у нас воскресенье. В среду на этой неделе, ровно в полдень, запрягите вы дровни. Да, дровни. Не дивитесь тому, что нынче лето. Этому так быть надобно. Запрягите вы дровни чётом, да не парой.
— Как же этому можно быть, бабушка? – Спросил середний внук Панкратов, молодой парень лет семнадцати и, к слову сказать, большой зубоскал.
— Ведь что чёт, что пара-все равно!
— Велик, парень, вырос, да ума не вынес, – отвечала ему старуха нищая, – не дашь домолвить, а слова властно с дуба рвёшь.
Вот как люди запрягают чётом, да не парой. В корень впрягут лошадь, а на пристяжку корову, или наоборот. Корову в корень, а лошадь на пристяжку.
Сделайте же так, как я вам говорю, и подвезите дровни вплоть к сеням. Расстелите на дровнях шубу шерстью вверх.
Возьмите старую метлу, метите ею в избе, в светлице, в сенях, на потолке под крышей и приговаривайте до трёх раз:
Честен дом, святые углы! Отметайтеся вы от летающего, от плавающего, от ходящего, от ползущего, от всякого врага, во дни и в ночи, во всякий час, во всякое время, на бесконечные лета, отныне и до века.
Вон, окаянный, да трижды перебросьте горсть земли чрез плечо из сеней к дровням, да трижды сплюньте. После того свезите дровни этою ж самою упряжью в лес и оставьте там и дровни, и шубу. Увидите, что с этой поры вашего врага и в помине больше не будет.
Старики поблагодарили нищую, наделили её вдесятеро больше прежнего и отпустили с богом.
В эти трое суток, от воскресенья до середы, Кикимора, видно почуяв, что ей не ужиться дольше в том доме, шалила и проказила пуще прежнего.
То посуду столкнёт с полок, то навалится на кого в ночи и давит, то лапти все соберёт в кучу и приплетёт их одни к другим бечёвками так плотно, что их сам бес не распутает. То хлебное зерно перетаскает из сушила на ледник, а лед из ледника на сушило.
В последний день и того хуже. Целое утро даже не было никому покою.
Весь домашний скарб был переворочен вверх дном, и во всем доме не осталось ни кринки, ни кувшина неразбитого.
Страшнее же всего было вот что. Вдруг увидели, что маленькая Варя, которая играла на дворе, остановилась середи двора, размахнув ручонками, смотрела долго на кровлю, как будто бы там кто манил её, и, не спуская глаз с кровли, бросилась к стене, начала карабкаться на неё как котёнок, взобралась на самый гребень кровли и стала, сложа ручонки, словно к смерти приговоренная.
У всей семьи опустились руки. Все, не смигивая, смотрели на малютку, когда она, подняв глаза к небу, стояла как вкопанная на самой верхушке, бледна как полотно, и духу не переводила.
Судите же, батюшка барин, каково было её родным видеть, что малютка Варя вдруг стремглав полетела с крыши, как будто бы кто из пушки ею выстрелил! Все бросились к малютке. В ней не было ни дыхания, ни жизни. Тело было холодно как лёд и закостенело. Ни кровинки в лице и по всем составам. А никакого пятна или ушиба заметно не было.
Старуха бабушка с воем понесла её в избу и положила под святыми. Отец и мать так и бились над нею. А старик Панкрат, погоревав малую толику, тотчас хватился за ум, чтоб им доле не терпеть от дьявольского наваждения.
Велел внукам поскорее запрягать дровни, как им заказывала нищая, и подвезти к сеням. А сам приготовил все, как было велено, и ждал назначенного часа.
На старика и внуков его, бывших тогда на дворе, сыпались черепья, иверни кирпичей и мелкие каменья. А женщин в избе беспрестанно пугал то рев, то гул, то вой, то страшное урчанье и мяуканье, словно со всего света кошки сбежались под одну крышу.
То потолок начинал дрожать. Так и перебирало всеми половицами и сквозь них на голову сеяло песком и золою.
Все бабы, лепясь одна к другой, сжались около тела маленькой Вари и дух притаили.
Так прошло не ведаю сколько часов. Вот на барском дворе зазвонили в колокол. Это бывало всегда ровно в полдень, когда садовых работников сзывали к обеду.
Пантелеич опрометью кинулся в избу, схватил метлу, и давай выметать, да твердить заговор, которому нищая его научила.
Проказы унялись. Только мяуканье, и фырканье, и детский плач, и бабий вой раздавались по всем углам.
Скоро и этого не стало слышно. Обе избы, светлицы, потолки и сени были выметены. Старик трижды бросил через плечо землю горстями, трижды плюнул и велел двоим внукам взять лошадь и корову под уздцы, да вести их с дровнями со двора, вон из деревни, через выгон и к лесу.
На дворе и по улице столпились крестьяне целой деревни, все, от мала до велика, и провожали Кикимору до самого леса.
— И ты был тут же? – Спрашивает батюшка барин.
— Как не быть, батюшка барин. – Отвечает Фаддей. – И теперь помню, что меня в жаркую пору такой холод пронял со страху, что зуб на зуб не попадал. А за ушами так и жало, словно кто стягивал у меня кожу со всей головы.
— Да видел ли ты Кикимору? – Спрашивает батюшка барин.
— Нет, грех сказать, не видал. Видел только дровни, а на них тулуп овчиной вверх. Больше ничего.
— Кто ж её видел? – Спрашивает батюшка барин.
— Да бог весть! Сказывала мне, правда, Тётка Афимья, спустя после того годов с десяток, будто она слышала от соседки, а та от своей золовки, что была у нас тогда в селе одна старуха, про которую шла слава, что она мороковала колдовством и часто видала то, чего другие не видели. И что эта-де старуха видела на дровнях большую-пребольшую серую кошку с белыми крапинами. Что кошка эта сидела на тулупе, сложа все четыре лапы вместе и ощетиня шерсть, сверкала глазами и страшно скалила зубы во все стороны.
Как бы то ни было, только с сей поры ни в Панкратовом доме, ни в целой деревне и слыхом не слыхали больше про Кикимору.
— Радуюсь и поздравляю вашу деревню. А что ж было с малюткою Варей? – Спрашивает батюшка барин.
— Бедняжка все лежала как мёртвая.
Старики и вся семья поплакали над нею и хотели её похоронить.
Позвали отца Савелья. Он посмотрел на тело и сказал, что малютке сделался младенческий припадок, словно от испугу, и ни за что не хотел её хоронить до трёх суток.
Через три дня, в воскресенье, та же старушка нищая постучалась у окна в Панкратовом доме. Её впустили.
Емельяновна рассказала ей всю подноготную и повела её в светлицу, где лежало тело Варюши.
Нищая велела его переложить со стола на лавку, поставила икону подле изголовья, затеплила свечку, села сама у изголовья, положила голову ребёнка к себе на колени и обхватила её обеими руками.
После того выслала она всю семью из светлицы, и даже вон из избы.
Что она делала над ребёнком, она только сама знает. А через несколько часов Варя очнулась как встрёпанная и к вечеру играла уже с другими детьми на улице.
— Ну, что же далее? – Спрашивает батюшка барин.
— Да больше ничего, сударь. Все пошло с тех пор подобру-поздорову.
— Благодарствую, друг мой, за сказку. Она очень забавна. – Говорит батюшка барин.
— Гм! Какая вам, сударь, сказка. А бедной-то семье вовсе было не забавно во время этой передряги.
— Но послушай, приятель. Ведь ты сам не видал Кикиморы? – Спрашивает батюшка барин.
— Нет. Я уж об этом докладывал вашей милости.
— И Пётр, и Яков, и все крестьяне вашей деревни тоже её не видали? Спрашивает батюшка барин.
— Вестимо, так!
— Что же рассказывал о ней сам старик Панкрат? – Спрашивает батюшка барин.
— Ничего, до гробовой своей доски. Ещё, бывало, и осердится, старый хрен, как поведут об этом слово, и вскинется с бранью. Вздор-де вы, ребята, мелете, только на мой дом позор кладёте! И детям, и внукам, видно, заказал об этом говорить. Ни от кого из них, бывало, не добьёшься толку. Так она, проклятая, напугала старика.
— Так я тебе объясню все дело. Слушай, Фаддей. Старые бабы или завистники Панкратовы взвели на дом его небылицу, потому что на семью его нельзя было выдумать какой-либо клеветы.
Эту небылицу разнесли они по всей деревне. Вам показалось то, чего вы на самом деле не видели, а поверили чужим словам.
Молва эта удержалась у вас в селении. Старухи твердят её малым ребятам, и, таким образом, она переходит от старшего к младшему.
Вот и вся история твоей Кикиморы.
— Моей, сударь? Упаси меня бог от неё. – Отвечает Фаддей.
Тут Фаддей перекрестился и вслед за тем прикрикнул на лошадей, замахал кнутом и помчал во весь дух.
Со всем моим старанием я не мог от него добиться более ни слова.
В таком упрямом молчании довёз он меня до следующей станции, где так же молчаливо поблагодарил меня поклоном, когда Я отдал ему условленные сверх прогонов деньги.
===============