Избитые литературные штампы ни одно повествование не красят. Когда они попадаются в тексте, сразу скучно становится, теряется интерес. И всё-таки в этот раз начну с общеизвестной истины. Жизнь штука непредсказуемая. Идёт она ровно и гладко по своей колее, нигде ничего плохого не просматривается. Кажется, всегда так будет, вечно и бесконечно. Но внезапно, вот прям ниоткуда, возникает нечто, омрачающее жизненный путь, а то и вовсе его обрывающее.
Есть у Фёдора старенькая тётушка, которой тот всегда восторгался без устали. И для этого были все основания. В свои ровно девяносто она полностью сохраняла жизненную активность и здравый ум, отлично справлялась со всеми бытовыми делами. Знал я её лишь заочно, но всё равно завидовал такой прекрасной старости.
Пришёл к нам на днях Фёдор, расстроенный, мрачный, без обычных шуток-прибауток. От угощений отказался и усевшись, сразу к делу приступил:
– Иваныч, срочно твоя помощь нужна. Тёть Тоня с ума сошла, вообще с катушек слетела. Мы не знаем, что делать, куда обращаться?
– А в чём её сумасшествие выражается? – спросил я.
– Вообще ничего не соображает, дурь какую-то несёт. Жалуется, что её обкрадывают, газом травят. А ещё сильно ослабла, в старуху превратилась.
– Федь, а ты хотел, чтоб в девяносто лет она девушкой стала?
– Нет, Иваныч, ты её не видел! Она всю жизнь простым завхозом работала, а по наружности как народная артистка. Всегда модная, причепуренная. В девяносто больше семидесяти никто не давал! Да это ладно, у неё ум такой, что молодые бы позавидовали. Кроссворды как орехи щёлкала! А тут бах и всё, чокнулась!
– Она одна живёт?
– Кроме нас никого не осталось, кто умер, кто погиб, а детей нет.
– И как же она одна-то?
– Пока справляется, а дальше как быть, не знаю. Если не пройдёт, к себе заберём. Иваныч, давай съездим к ней, посмотришь, может скажешь, чем полечить? Всё, что надо мы купим. А может лучше в больницу положить?
– Федь, сначала надо посмотреть. Заочно чего-то решать – дело пустое.
Ради сего благого дела съездил я на работу, взял под честное слово кардиограф во временное пользование. Осматривать и обследовать надо как положено, а не просто, чтоб отвязались. Не так давно я рассказывал о миниатюрном устройстве для снятия ЭКГ, которое у меня есть. Вот только не во всех случаях его можно использовать, бывает, что без полноценного кардиографа не обойтись.
Вопреки моим представлениям, квартира являла собой образец чистоты и порядка. Всё на своих местах, никакой небрежности. А вот хозяйка выглядела, прямо скажем, неважнецки. Худая, с обвисшей кожей, обессиленная, она смотрела на нас опасливо и несколько растерянно.
– Привет, тёть Тонь! Чего так смотришь, не узнала, что ли? – спросил Фёдор.
– А это что за товарищ? – спросила она в ответ, указав на меня.
– Это врач к тебе приехал, он на «скорой» работает. Сейчас тебя посмотрит и полечит, – объяснил Фёдор.
– Врач? И что я должна?
– Ничего не должны, идёмте присядем и поговорим, – сказал я.
Когда мы уселись, бабушка вдруг переключилась на Фёдора и принялась его отчитывать:
– Слушай, этот… Как тебя… Ты у меня получишь! Где банка тушёнки? Где булка? Всё сожрал, а мне одну горбушку оставил! Некрасиво так делать!
Фёдор, покраснев как нашкодивший мальчишка, принялся оправдываться:
– Тёть Тонь, ты чего? Мы с Женей наоборот тебе всего принесли. Позавчера приходили, забыла, что ли?
– Перестань, я ничего не забываю, – твёрдо ответила она.
Желая прекратить никчемные препирательства, я взял ситуацию в свои руки:
– Антонина Матвеевна, вы лучше про своё здоровье расскажите. Как вы себя чувствуете?
– Знаете, всегда прекрасно себя чувствовала. А сейчас я как в концлагере, терплю такие издевательства, что не высказать! Не знаю, кого о помощи просить.
– А кто издевается? – спросил я.
– Вон, со всех сторон, – обвела она рукой комнату. – Газ пускают через батареи и рентген включают. Я уже вся отравленная.
После этих слов я увидел, что батарея отопления тщательно укрыта какой-то одёжкой.
– Антонина Матвеевна, а вы как-то ощущаете этот газ?
– Конечно! Тошнит, есть ничего не хочу, слабость сильная. Немного пройду и всё, надо ложиться. А они и рады, всё у меня растащили. Костя ездил в Москву за продуктами, всего привёз, колбасы, сосисок, ой, даже не перечислишь! Ну и что вы думаете? Пустой холодильник! Всё смели, твари, чтоб им подавиться!
– А кто такой Костя? – поинтересовался я.
– Брат мой, – просто ответила она, а Фёдор посмотрел на меня многозначительно.
– Антонина Матвеевна, вам сколько лет? – продолжил я расспрашивать.
– Да уж не молоденькая, скоро старость придёт…
– Вы в каком году родились?
– Ой, погодите, сейчас соображу… В тридцать четвёртом.
– Правильно. А сейчас какой год?
– Был двухтысячный.
– А поточней можете сказать?
– … Да что вы меня всё путаете?
– Ладно, не буду. Антонина Матвеевна, вы сейчас где находитесь?
– Как где? Дома.
– Так, а свой адрес помните?
– <Улицу назвала правильно, а в номере дома ошиблась>.
– Антонина Матвеевна, это кто такой? – указал я на Фёдора.
– Как уж его… Федя.
– Кем он вам приходится?
– Сейчас, что-то я запуталась… Машин сынок!
– Антонина Матвеевна, у вас что-нибудь болит?
– Да вроде нет.
– Ну и хорошо. Антонина Матвеевна, раздевайтесь по пояс, ложитесь, сейчас сделаем кардиограмму. Посмотрим, как у вас сердце работает. Федь, принеси воды, электроды смочить.
Только она разделась, как сразу всё стало ясно. Правая молочная железа была заметно деформирована опухолью. До изъязвления дело не дошло, но это совсем не утешало. Плюс ко всему регионарные лимфоузлы оказались увеличенными. Антонина Матвеевна жаловалась на потерю аппетита, тошноту, слабость и похудение, давая им бредовую трактовку. На самом же деле такие симптомы являлись спутниками онкопатологии, причём далеко зашедшей.
После осмотра, я увёл Фёдора на кухню, чтоб обо всём обстоятельно рассказать.
– Ну чего, Иваныч? – нетерпеливо спросил он.
– Ничего хорошего, Федь. Скорей всего рак у неё.
– Рак чего, мозга? – опешил он.
– Нет, груди.
– А как ты это узнал?
– Осмотрел, пощупал, выслушал жалобы.
– А может это не рак? Может другая болезнь?
– Возможно, но маловероятно.
– Ну и что теперь делать?
– Надо везти в онкоцентр при поликлинике и там уже всё решат.
– Иваныч, а давай проще сделаем. Вызови своих и пусть её сразу в больницу увезут, чтоб никакой беготни не было.
– Никак не получится. Онкодиспансер по «скорой» принимает только с доказанной онкологией.
– Эх, бляха-муха… А частники у нас есть, онкологи?
– Есть. Давай я посмотрю, где получше, и тебе скажу.
– Иваныч, а с головой-то у неё что? Всё от рака?
– Точно не скажу. Возможно метастазы, а может и само по себе. Без МРТ или КТ нельзя сказать, под черепную коробку не заглянешь.
– Иваныч, скажи, чем её полечить? Хотя бы сейчас, временно. Она же вообще ничего не соображает.
Всё, что нужно, я назначил. Времени прошло ещё слишком мало, поэтому говорить о кардинальном улучшении не приходится. Да и наступит ли оно, неизвестно. Но всё-таки Антонина Матвеевна стала более сговорчивой и через пару дней согласилась переехать к Фёдору с Евгенией Васильевной. В настоящее время она обследуется, а что будет дальше, поживём-увидим.
***
Синоптики не обманули, зима вернулась, только какая-то немощная. Днём всего минус три, о снеге лишь мечтать приходится. Опасаюсь я тёплых зим и ранних вёсен. Чреваты они холодами в самое неподходящее время. Сколько раз бывало, в апреле жара летняя, а в мае снег и холод, всё, что взошло и в рост пошло, медным тазом накрывается.
На «скорой», как всегда, машин полон двор, а у крыльца медицинского корпуса коллеги из прежней смены тусуются. По традиции я к ним присоединился. И так же по традиции, мимо нас прошла, не здороваясь главный фельдшер Светлана. Прям как барыня среди черни.
– Всё, доработалась девушка, – сказала фельдшер Шишкина. – Увольняется.
– Не сама, «попросили» её, – уточнил молодой врач Кузнецов. – Я в административном корпусе был, слышал, как главный орал. Такие вопли, я думал он её придушит!
– А причина какая? – поинтересовался я.
– Точно не знаю, вроде закупки сорвала, – ответил Кузнецов.
– Да и …рен бы с ней, незаменимых нет, – подвёл я итог.
Увольнение или назначение главного фельдшера меня ничуть не тревожит, ибо не подчиняюсь я ему, как и другие врачи. Исключением был только Андрей Ильич, с которым мы почти одновременно пришли на «скорую», знали друг друга миллион лет и находились в приятельских отношениях. В случае же со Светланой меня интересует не её дальнейшая судьба, а реакция главного врача. Дело в том, что мне не доводилась видеть его орущим, даже вообразить не могу такую сцену. Значит Светлана сумела учудить нечто из ряда вон, вызвавшее нервный срыв начальника.
А вообще, у нашего руководителя есть непонятная особенность: жёсткие решения он принимает верные, но запоздалые. Год, как не больше, терпел Светланины выкрутасы, хотя её профнепригодность виднелась за версту. И таких примеров много, в частности, пьющие работники. Да, от них избавились, но далеко не сразу, после тысячи и одного последнего китайского предупреждения. Впрочем, это дело хозяйское, не мне поучениями заниматься.
На конференции, по окончании доклада старшего врача, как всегда, слово взяла начмед Надежда Юрьевна:
– Коллеги, я в очередной раз настойчиво прошу: на вызовах следите за своим языком! Оставьте при себе свои дурацкие шутки! Кое-кто, не буду называть, на вопрос больной: «Вы врач или фельдшер?», ответил: «Я ваш патологоанатом». Естественно, та юмор не оценила и написала жалобу. Ладно хоть не в Департамент, а на имя главного врача.
– Ну и что тут такого? – спросил врач Чесноков. – Никто никого не оскорбил, всё культурно.
– Евгений Анатольевич, перестаньте чушь нести! – вскипела Надежда Юрьевна. – Врачебную этику никто не отменял! Хочется остроумием блеснуть? Блистайте, но только не на вызовах! И вообще бросьте привычку болтать на посторонние темы, не всем это нравится!
Лично я прекрасно отношусь к чёрному юмору и являюсь его горячим поклонником. Вот только требует он умелого обращения. Его, подобно фейерверку, надо использовать только к месту, строго соблюдая требования безопасности. Иначе одно неверное движение и греха не оберёшься. Неизвестный коллега грубо нарушил эти правила, а потому взыскание заслужил сполна.
Первый вызов мы получили вне очереди, потому как был он нашим родным, профильным: недобровольная госпитализация в психиатрический стационар мужчины сорока двух лет.
Врач диспансера Луиза Александровна поджидала нас в компании троих полицейских. Находились они у торца дома, где больной не мог их увидеть из окон.
– Здравствуйте, любимая бригада! – поприветствовала нас Луиза Александровна. – Гриша Попов ухудшился. Помните его?
– Хм… Нет, не помню, – ответил я.
– Мы помним, – сказал фельдшер Герман. – Были у него, давно, правда. С Никифоровым приезжали.
– Больной плохой, со стойким бредом. Соседям житья не даёт, угрожает, – рассказала Луиза Александровна. – Диспансер вообще не посещает, не лечится.
– Один живёт? – спросил я.
– С отцом. Ну что, вперёд и с песней? – решительно сказала Луиза Александровна.
– Иваныч, запевай! – скомандовал Герман.
– Мы – красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ! – бодро запел я свой любимый, всеми забытый марш, но был прерван Луизой Александровной.
Дверь открыл отец, полицейские прошли вперёд, мы за ними, но движение застопорил пациент, преградивший путь. Он был среднего роста, нормального телосложения, с правильными чертами лица, одет опрятно. Казалось бы, человек как человек, ничего примечательного. Однако от него исходили флюиды шизофрении, ощутить которые способен лишь врач-психиатр.
Больной направил на нас смартфон с включённой камерой и словно заправский корреспондент, стал вести прямой репортаж:
– По заказу главаря ОПГ Жеглова Сергея Сергеевича ко мне вломились психиатры и силовики. По всей квартире установлена спецаппаратура, чтоб убить моего отца лазерно-волновыми ударами…
– Григорий, никто никого не убивает, – попыталась увещевать Луиза Александровна.
– Я собрал целый архив доказательств, у меня всё задокументировано, каждое садистское преступление! Жеглова крышует вся полиция, он ничего не боится. Но я всё передал в ФСБ, посмотрим, как вы запоёте! Будете иметь очень бледный вид!
Больной говорил монотонно, безо всякой эмоциональной окраски, словно робот. Правда, сейчас нейросеть озвучивает тексты лучше, пусть и с ошибками в ударениях, но хоть с каким-то выражением.
– Григорий, вам надо полечиться, отдохнуть, расслабиться, – сказал я. – Собирайтесь и поедем.
– Идёт планомерное уничтожение нашей семьи, – как ни в чём не бывало продолжил он. – Убили сестру Боброву Юлию Валерьевну, написали «рак», убили мать Смирнову Нину Александровну, написали «инфаркт», сейчас подвергают пыткам с целью убийства отца Смирнова Валерия Васильевича…
– Григорий Валерьевич, мы всё поняли, одевайтесь и поедем, – повторил я.
– Гриша, поезжай с ними, я тебя прошу! – подключился к уговорам отец.
– Нет, вы хотите меня засунуть в дурдом. Я никуда отсюда не выйду. Не трогайте отца, оставьте его в покое! Перестаньте воздействовать! Вы доиграетесь, я взорву эту установку и всех боевиков! Хватит, надо радикально решать!
Мирного диалога, к сожалению, не получилось, Григорий не шёл на контакт и не собирался заканчивать обличительную речь. Больного с острым бредом не переслушаешь, если дать возможность, он будет говорить часами, независимо от внимания собеседника. В итоге полицейским пришлось применить к нему силу и надеть наручники.
На неспециалистов бред Григория вряд ли произведёт впечатление. Психически больной несёт всякую околесицу. Что тут такого особенного? Но я не остался равнодушным. Ещё бы, такой красиво оформленный, систематизированный, «высокотехнологичный» бред сейчас встречается крайне редко.
Дело в том, что бредовая фабула основывается на знаниях и жизненном опыте больного, значимых событиях в стране и мире, а также актуальных интересах общества. К примеру, в конце восьмидесятых и в девяностых был массовый интерес к инопланетному разуму. Наши пациенты не оставались в стороне и включали инопланетян в свой бред. В настоящее время эта тема утратила актуальность, перестала быть на слуху и не фигурирует в бредовых конструкциях. Кроме того, сейчас у многих сужается кругозор, запас знаний оскудевает. Именно из-за этого бред носит простой, приземлённый характер.
Что же касается прогноза болезни Григория, то поводов для оптимизма нет. Он страдает параноидной шизофренией, протекающей непрерывно, уже сформировался дефект. Так что скорей всего конечной точкой его жизненного пути станет психоневрологический интернат.
Освободившись, поехали в райотдел полиции, где нас ожидал пьяный и избитый мужчина тридцати семи лет.
Дежурный рассказал занимательную историю. Пьяная троица явилась в судебный морг и потребовала показать труп их кореша, почившего накануне. Ибо подозревали убийство. Санитар их планы обломал, потому как посторонним в морге делать нечего. Господа стали ломиться в дверь, надеясь добиться желаемого численным превосходством. Однако случился повторный облом: к ним вышли крепкие парни, не настроенные на культурный диалог. Увидев их и осознав, что сейчас будет, двое моментально исчезли, а третий, как подобает настоящему дураку, вступил в рукопашную. В итоге оказался скручен и сдан полиции.
Задержанный выглядел намного старше своих лет, был худощав и жилист, смотрел на нас озлобленно.
– Что случилось, уважаемый? – спросил я.
– Вам уже всё рассказали. Меня санитары-козлы избили, вчетвером пинали.
– Что вас сейчас беспокоит?
– Короче, пишите: сотрясение мозга, почки отбиты… – начал было перечислять задержанный.
– Стоп-стоп, диагнозы мы сами поставим. Я спрашиваю, что вас беспокоит? Жалобы на здоровье какие?
– Ну я же говорю: сотрясение мозга… – повторил он.
– Уважаемый, что у тебя болит? Что беспокоит? – спросил Герман.
– Голова, почки…
– Они у тебя болят? – спросил я.
– Ну да, чё непонятно-то? – недовольно ответил задержанный.
– Голова кружится, тошнит?
– Кружится, тошнит. Всё, поехали!
– И куда же ты хочешь? – спросил медбрат Виталий.
– Чё, гонишь, что ли? На больничку! Вы обязаны меня увезти!
Все его жалобы были, мягко сказать, надуманными, однако лучше перестраховаться. Чем чёрт не шутит, вылезет какая-нибудь травма и оправдывайся потом. В стационар мы его увезли под конвоем двоих полицейских, отчего он заметно взгрустнул. Как и следовало ожидать, черепно-мозговая травма не подтвердилась, а что касается проблем с почками, неизвестно. Потому как уролог нас отпустил и его вердикта мы не знаем.
Следующий вызов был на психоз у девушки девятнадцати лет, возможно вызванный наркотическим веществом.
– Кто там? – раздалось из домофона.
– Скорая, – коротко ответил Виталий.
– Дурак, что ли? – возмутился домофон женским голосом и отключился.
Мы люди не гордые, позвонили ещё раз и были резко посланы по неприличному адресу. В подъезд нас пустили соседи, а вот дверь нужной квартиры открыли не сразу. Миловидная девушка в просторной чёрной футболке, стоя на пороге, смотрела на нас обалдело:
– А вы к кому?
– К Логиновой Елизавете Ивановне.
– Это я, но не Ивановна, а Олеговна. Вас кто вызвал-то?
– Написано брат.
– Какой брат? У меня нет ни братьев, ни сестёр.
– <Адрес>, всё правильно?
– Да, правильно. А у вас написано, зачем вызвали?
– Написано, только вам это не понравится. Лиза, у вас документы есть?
– Ну ладно, проходите. У меня только студенческий.
– Вы здесь зарегистрированы?
– Нет, мы с подругой вдвоём снимаем.
– Лиза, а вы сами не предполагаете, кто мог нас вызвать? Может с кем-то поссорились?
– Хм… Есть один …ошник… Наверно он, больше некому.
– Вы знаете его данные?
– Носов Эдик, он в нашей группе учился, потом отчислили. Он из <райцентр в нашей области>. Я подробностей не знаю, узнайте в колледже.
– Что ж, тогда всё, счастливо оставаться, Лиза! Удачи!
Надо ли говорить, что у Лизы не было ни психоза, ни опьянения? Ложные вызовы нашей бригады случаются не так, чтобы часто, но их цели всегда одни и те же. Это месть, желание приколоться, либо то и другое вместе взятое. Впрочем, вы и сами обо всём знаете из прежних очерков. Что же касается автора данного ложного вызова, то он не только правонарушитель, а ещё и подлец, трусливый и жалкий.
После освобождения нас позвали обедать. На «скорой» я сдал карточки и сообщил в полицию о ложном вызове. Нас не обязывают это делать, но я решил поступить принципиально. Только вряд кто-то будет разыскивать злодея, ведь он совершил административное правонарушение, а не преступление.
Моим вторым блюдом опять была варёная картошка, на которую я подсел основательно. Предложи мне взамен изысканные яства, однозначно без раздумий их отвергну. Но самую вкусную варёную картошку продавали на станции Скуратово Тульской области. Это было в советские времена, хотя возможно и сейчас там радуют пассажиров поездов нехитрой и вместе с тем, непревзойдённой едой.
Долгий послеобеденный отдых завершился вызовом. Точней фельдшерская бригада нас вызвала к женщине тридцати четырёх лет с психозом.
Две девушки – фельдшера ожидали нас в квартире. Кроме них там находились несколько родственников, из-за чего царила раздражающая суета.
– Женщина мужу в лицо плеснула маслом из сковороды, горячим, – сообщила Ольга Малышева.
– Поругались, что ли?
– Нет, говорят вообще ни с чего.
– Она трезвая или как?
– Трезвая, родственники сами не понимают, что с ней такое. Можно мы поедем?
– Да, конечно, – разрешил я.
Лицо пострадавшего было обожжено капитально, глаза тоже пострадали, поэтому фельдшеры увели его под руки. Ольга рассказала об инциденте слишком скупо, поэтому я начал расспрашивать родственников:
– Как всё случилось?
– Что-то нашло на неё, – ответила молодая женщина.
– Извините, вы ей кем приходитесь?
– Сестра. Серёжа, её муж, тушил мясо, а она подошла, взяла сковороду и ему в лицо плеснула.
– Вы это сами видели?
– Да, мы с мамой тоже были на кухне.
– Значит это не случайность?
– Нет конечно, какая случайность?
– Она у психиатра наблюдается?
– Нет.
– Ну может вела себя как-то необычно, со странностями?
– У нас папа умер и после этого всё началось. Какая-то потерянная стала, вся в себе. С работы уволилась, из дома почти не выходит, то и дело плачет. Всеми делами Серёжа занимался.
– А она не объяснила, за что его ошпарила?
– Вообще ни слова не сказала, сразу в другую комнату ушла и легла. И сейчас не разговаривает, как глухонемая. Проходите в ту комнату.
Больная не спала и следила за нами настороженным взглядом. Все попытки наладить с ней контакт оказались безуспешными, но осмотру она не сопротивлялась. Первым делом проверил неврологический статус, чем чёрт не шутит, вдруг в голове какая-нибудь бяка имеется. К счастью, ничего тревожного не обнаружилось. Уровень глюкозы и гемодинамические показатели были нормальными.
Далее мы её увезли в психиатрический стационар с предварительным диагнозом «Депрессивный эпизод тяжёлой степени с психотическими симптомами». Ранее, по советской классификации, эта болезнь называлась «Реактивная депрессия». «Реактивная» не в смысле быстрая и стремительная, а являющаяся реакцией на тяжёлую психическую травму. Таковой послужила смерть отца, которая вывела из строя психику больной.
Сперва депрессия проявлялась подавленностью и заторможенностью. Затем, подобно взрыву возникла ажитация, при которой больная выплеснула мужу в лицо содержимое сковороды. А к нашему приезду развился ступор. Депрессия болезнь основательная, приходит, как правило, всерьёз и надолго. Казалось бы, антидепрессантов сейчас полным-полно, выбор огромный. Только фишка в том, что они требуют индивидуального подбора, да и желаемый эффект приносят далеко не сразу. В общем лечение и восстановление нашей больной предстоят долгие.
Затем дали вызов к мужчине сорока двух лет с травмой головы и кровотечением.
Мне никогда не приходилось бывать на скотобойне, но думаю обстановка там примерно такая же, как в той квартире.
– Увозите <на фиг> эту …разь! – визгливо крикнула заплаканная женщина. – Достал, вообще бы убила, только в тюрьму не хочу садиться из-за этого <гомосексуалиста>!
Поток брани направлялся в адрес сидевшего на диване мужчины. Разглядеть черты лица было невозможно, поскольку кровь на нём играла роль маски.
– А я тебя посажу, <самка собаки>, сгниёшь там, – пьяным голосом ответил он даме. – Погоди, ща наши парни приедут, тебе <угроза садистскими действиями>.
– Ты уже никто, шваль подзаборная! Как тебя раньше не выгнали, полицейский …ренов! – не осталась она в долгу.
– Всё, тихо! – приказал Герман.
– Что случилось? – спросил я. – Только покороче.
– По голове меня ударила, – ответил пострадавший.
– Жена?
– Считай, бывшая.
– Я тебя просто так, что ли ударила? Ни за что? Ты меня чуть не убил, я защищалась!
– Ну-ну, давай-давай, – махнул рукой пострадавший и объяснил нам: – Меня из-за неё уволили, руководству нажаловалась. Оставался год до выслуги…
– В полиции служили?
– Да… Ладно, я через год восстановлюсь, а эту <распутную женщину>, в расход… Слово офицера! Клянусь!
Рана была обширной, кровила ощутимо. Кроме того, не исключалось и сотрясение головного мозга. Положенную помощь мы оказали, предложили госпитализацию, однако пострадавший выставил условие. Ждите, говорит, сейчас группа приедет, вас опросят, место осмотрят и тогда поедем. Препирались долго, в конце концов он подписал отказ и сказал, что вызовет снова.
Супруга, выйдя с нами на лестничную площадку, рассказала грустную историю. Господин полицейский пил аки сапожник, зарплату не отдавал, скандалил и рукоприкладствовал. Её терпение лопнуло, пошла к начальнику и всё высказала. Ну а итог известен. Вывод отсюда простой: таким типам в полиции делать нечего.
Далее отправились на уличный, а значит срочный вызов: без сознания мужчина примерно шестидесяти лет. Как правило подобные поводы означают банальную пьянь, отрубившуюся, не дойдя до места назначения. Однако заранее делать выводы нельзя, ибо всякое возможно.
К сожалению, вызов не оказался ложным. Мужчина бомжеватой наружности сидел, завалившись набок, у непонятной ржавой будки. Вокруг были жилые дома, время не позднее, однако народ словно вымер, ни одной живой души поблизости. Нет, по зрителям мы не соскучились, просто не мешало бы получить хоть какую-то информацию.
Болезный был жив, но его сознание ушло неизвестно куда, поэтому ни на какие раздражители он не реагировал. Вроде бы ситуация элементарная, грузи да вези с токсической энцефалопатией и алкогольным опьянением. Однако мы все трое решили, что здесь далеко не всё так просто.
Осмотр не дал ничего примечательного. Видимых повреждений не было, давление низковатое, сатурация в норме, на ЭКГ никаких ужастиков. Неврологический статус тоже не настораживал.
– А глюкометрию-то забыли! – сказал Виталий и сразу приступил к делу.
И вот тут всё прояснилось: уровень глюкозы даже до единицы не дотягивал. После введения щедрой дозы, больной пришёл в себя. Чудесного выздоровления не получилось, он не вскочил и не запрыгал от радости. Но всё-таки стал доступен контакту.
– Где это я? – спросил больной.
– В «скорой», – ответил я. – У тебя диабет есть?
– Не знаю, не проверялся.
– Сегодня что-нибудь ел?
– Вроде нет…
– Алкоголь пил?
– Да, было немного…
– Где ты живёшь?
– <Назвал адрес>.
– А сюда как попал?
– Куда?
– <Адрес>.
– <Фиг> знает…
– Ну всё, надо в больницу ехать. Давай сначала твои данные запишем…
Вот всё и прояснилось. Ничего не ел, только пил, в итоге уровень глюкозы рухнул, что привело к развитию гипогликемической комы. Счастливчиком оказался этот мужичок, можно сказать в рубашке родился. А за своё спасение он должен благодарить не столько нас, сколько неизвестного доброго человека, вызвавшего «скорую».
Этот вызов сделал мою смену не хорошей, а без преувеличения замечательной. Ведь спасённая человеческая жизнь окрыляет сильней любого энергетика.
Все имена и фамилии изменены