11 февраля 1921 года в Петрограде, в Доме Литераторов прошло «Торжественное собрание в 84-ю годовщину со дня смерти Пушкина». Событие, откровенно говоря, странное. Ведущие поэты и прозаики собрались торжественно отметить 84 годовщину (дата не круглая!) со дня смерти (что само по себе сомнительно). В вечере приняли участие А. Ахматова, М. Кузмин, Н. Гумилев, О. Мандельштам, В. Ходасевич, К. Чуковский, И. Одоевцева и многие другие. Самое главное, чем вечер запомнился – Александр Блок произнес на нем знаменитую речь «О назначении поэта». Стоял морозный и хмурый петербургский февраль. Такой же, как и сейчас.
О Пушкине в ту пору говорили многие. Вечер, разумеется, планировался заранее. 8 февраля 1921 года Кузмин пишет:
«Дома ставил сам самовар. Юр. [Юрий Юркун] притащил огромную булку и конфет. Написал стихи Пушкину. Холодно спать». Потом именно эти стихи Кузмин и будет читать (некоторые назовут их скучными, другие – блестящими).
Но в совершенства хладный камень
Его черты нельзя замкнуть:
Бежит, горя, летучий пламень,
Взволнованно вздымая грудь.
Он - жрец, и он веселый малый,
Пророк и страстный человек,
Но в смене чувства небывалой
К одной черте направлен бег.
Мандельштам решает устроить в Исаакиевском соборе панихиду по Пушкину. Пришла целая группа писателей. Мандельштам раздавал всем свечи. К торжественному собранию в Доме литераторов Гумилев искал фрак. Остальные – приглашения.
Приглашение на «Торжественное собрание в 84-ю годовщину смерти Пушкина» в Доме литераторов получить было нелегко.
Из-за недостатка места число приглашений было крайне ограничено – в расчете на одну лишь «элиту».
Ирина Одоевцева
Ходасевич объяснял ажиотаж так: «Дом Литераторов задумал вести агитацию за превращение дня смерти Пушкина в день национального празднования. Составили комиссию. 11 февр[аля] (надо бы 10-го) было торжественное заседание с представителями ученых и литер[атурных] организаций, а также правительства».
Блок в ту зиму избегал людей. Но на заседание пошел. Он сидел в президиуме, низко опустив голову. В синем костюме и белом свитере.
Вечер начал Михаил Кузмин, прочитав свое написанное к этому дню стихотворение "Пушкин". Потом на кафедру взошел Блок. Я очень помню, как Блок шел через зал по проходу, отстраненный, задумчивый, остановился около нас, посмотрел на брата, молча протянул ему руку, прошел на эстраду. Таким я видел его первый раз. Когда он говорил, ни одна черточка в его лице не двигалась. Шевелятся только губы, лицо неподвижно, руки недвижны. Свою речь он читал. Негромко и небыстро, глухим голосом. Но несмотря на переполненный зал, тишина стояла совершенная и каждое слово доносилось отчетливо. Что-то такое чувствовалось во всем облике Блока, в его фигуре, в застывшем лице — величие и обреченность. Тяжко, сумрачно, матовым голосом говорил он о легком, о веселом имени: Пушкин.
Он был необычайно красив. Я вообще не знаю другого поэта, у которого внешний облик так ассоциировался бы с его стихами, так подходил бы к его стихам
Александр Ивич
Корней Чуковский чувствовал от Блока ту же власть: «Блок говорил очень медленно, с большими паузами, гневным, страдальческим голосом. Мы слушали его с необыкновенным волнением».
Эрих Голлербах вспоминал: «Едва закончил Блок последнюю фразу, раздались бурные аплодисменты, одобрительный гул голосов. Блок сложил тетрадку, по которой читал, и сел за зеленый стол рядом с другими членами президиума. Лицо его было несколько краснее обычного, он казался немного взволнованным. Но все та же усталость, все то же равнодушие к окружающему были в его взоре, безучастно скользившем по головам слушателей. Иногда его светло-голубые глаза принимали неприятное выражение отчужденности. Овации не утихали. Блок встал, белея снежным свитером над зеленым сукном стола, с головой, слегка закинутой назад, как всегда. Встал, постоял полминуты. Аплодисменты стали еще оглушительнее».
Даже Гумилев, вечный противник Блока, вскочил с места и исступленно кричал: «Блок!.. Блок!..»
***
Александр Блок. О назначении поэта. Речь, произнесенная в Доме литераторов на торжественном собрании в 84-ю годовщину смерти Пушкина. 10 февраля 1921 года.
«Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин. Это имя, этот звук наполняет собою многие дни нашей жизни. Сумрачные имена императоров, полководцев, изобретателей орудий убийства, мучителей и мучеников жизни. И рядом с ними — это легкое имя: Пушкин.
Пушкин так легко и весело умел нести свое творческое бремя, несмотря на то, что роль поэта — не легкая и не веселая; она трагическая; Пушкин вел свою роль широким, уверенным и вольным движением, как большой мастер; и, однако, у нас часто сжимается сердце при мысли о Пушкине: праздничное и триумфальное шествие поэта, которым не мог мешать внешнему, ибо дело его — внутреннее — культура, — это шествие слишком часто нарушалось мрачным вмешательством людей, для которых печной горшок дороже Бога.
Мы знаем Пушкина — человека, Пушкина — друга монархии, Пушкина — Друга декабристов. Все это бледнеет перед одним: Пушкин — поэт.
Поэт — величина неизменная. Могут устареть его язык, его приемы; но сущность его дела не устареет.
<…>
Поэт — сын гармонии; и ему Дана какая-то роль в мировой культуре. Три дела возложены на него: во-первых — освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых — привести эти звуки в гармонию, дать им форму; в-третьих — внести эту гармонию во внешний мир.
<…>
От знака, которым поэзия отмечает на лету, от имени, которое она дает, когда это нужно, — никто не может уклониться, так же как от смерти. Это имя дается безошибочно».