«- Вот если бы создали общество защиты Геростратов, он бы по праву занял там председательское место…
- Ему нравится разрушать? …
- Нет, вы меня не так поняли. Он не считает действия Герострата правильными. Он утверждает, что этих действий в принципе не было.» (А. и Г. Вайнеры, «Визит к Минотавру»)
Людей, которые бы любили Льва Захаровича Мехлиса вряд ли найдется много (если вообще найдется). Не тот это был человек. Подавляющее большинство наших соотечественников его скорее ненавидит, или, в лучшем случае относится к нему индифферентно. Но любовь и ненависть – это эмоции, если хотите – вкусовщина. Я же хочу здесь попытаться объективно разобраться в, пожалуй, самом известном эпизоде его жизни – командировке в качестве представителя Ставки в Крым зимой 1942 г. и последовавших затем событиях, окончившихся катастрофой Крымского фронта в мае того же года. Тема эта - «Мехлис и Козлов» (и примкнувший к ним Толбухин) - кочует из статьи в статью, претендуя на объективность и историческую достоверность, хотя та ее интерпретация, что заполонила собой просторы интернета, к действительности имеет мало отношения. А вот почему я так думою, я и постараюсь сейчас объяснить.
В сжатом виде «каноническая» версия этого «противостояния» выглядит так. Направленный в Крым в конце января 1942 г. в качестве представителя Ставки на Кавказском фронте, Лев Захарович Мехлис, в силу особенностей своей натуры, стал, по обыкновению, вместо реального дела, заниматься перетряхиванием кадров. От неутомимого борца с внутренней контрреволюцией и многочисленными врагами народа, не терпящего к тому же трусов и «паникеров», досталось на орехи и комфронта Козлову и начштаба Толбухину. Нижестоящих генералов и старших офицеров, тоже попавших под раздачу, упоминать и вовсе не будем – от московского «контролера» прилетело буквально всем. Суть претензий Мехлиса проста – засиделись в обороне, надо наступать, скорее разбить подлеца Манштейна и освободить Крым! Вон, под Москвой, фашисту уже дали по зубам, а вы? Вперед, только вперед!
В итоге, неутомимый «московский гость» полностью подмял под себя командный состав фронта, особенно, «образованного, но безвольного» Козлова и, не менее образованного, но еще и более интеллигентного и скромного, Толбухина. Лев Захарович даже привез с собой готового сменщика Федора Ивановича – генерал-майора Вечного, которому и было уготовано судьбою в итоге занять место не внушающего доверия (как-никак бывший дворянин, штабс-капитан!) начштаба. Излишне кипучая натура Мехлиса, фирменный «стиль руководства», с его постоянными понуканиями, придирками, угрозами, оскорблениями, якобы только вредили налаженной планомерной работе штаба фронта, вынуждая командование напрасно растрачивать силы и средства в неподготовленных и не до конца продуманных атаках на вражеские позиции. А Козлов (и Толбухин), хотя и протестовали (внутренне), но открыто выступить против всесильного посланца Сталина не решались, и потому вынуждены были следовать его безрассудным приказам. И здесь обязательно ссылаются на то, что Мехлис, к примеру, запрещал рыть окопы, и вообще строить оборонительные рубежи, потому что для него, человека, по определению К. Симонова, «лично фанатично храброго», даже мысль об обороне была невыносима.
Кончилось же все тем, что по жалобе Мехлиса Толбухина все-таки от руководства штабом отстранили и с фронта отозвали, а вот Козлова Москве заменить было некем (Сталин так и ответил Мехлису на одну из его телеграмм – дескать нет у меня Гинденбургов для Вас, уважаемый Лев Захарович, сами справляйтесь) и потому его оставили во главе Крымского фронта.
Ну и финал этой эпопеи тоже всем хорошо известен – Мехлис, Козлов, Вечный, вкупе с примкнувшими к ним командармами Черняком и Колгановым и некоторыми другими, провалили все, что только можно, и, бездарно угробив более 160.000 жизней и невесть сколько добра, сдали в конце мая 1942 г. Керчь немцам. А Толбухин, по злой иронии судьбы, первый ставший жертвой наветов Мехлиса, благодаря своевременному убытию с места будущей катастрофы под Сталинград, впоследствии дорос до одного из Маршалов Победы, по заслугам получив высшую степень отличия военачальника – орден «Победа» за номером 9. Правда Героем Советского союза он, единственный из Маршалов, получивших это звание во время войны, так и не стал (посмертное награждение в 1965 г., в данном случае не в счет). И многие до сих пор винят в этом того же Мехлиса – дескать никак не мог Лев Захарович простить тому свое поражение в Крыму, и насвистел-таки в уши Верховному про неблагонадежного бывшего штабс-капитана Императорской армии.
Вот только все это, говоря словами литератора Никандрова из «Бриллианты для диктатуры пролетариата», «рядом с правдой, но ложь». И что бы отделить зерна от плевел, нам придется обратиться к самым истокам – Керченско-Феодосийской десантной операции.
К 16 ноября 1941 г. войска немецкой 11-й армии, под командованием Манштейна, заняли весь Крым, за исключением района Севастополя, где героически сражалась Приморская армия генерал-майора И.Е. Петрова, переброшенная туда из-под Одессы. Пытаясь овладеть городом, немецкое командование к декабрю 1941 г. стянуло под его стены все возможные силы, оставив для прикрытия восточной части Крыма только минимально необходимые части.
Именно этим обстоятельством и решило воспользоваться советское командование. Ставка поручила относительно спокойному Закавказскому фронту (командующий – генерал-лейтенант Козлов, начальника штаба – генерал-майор Толбухин), прикрывавшего границу с Ираном и Турцией, провести десантные операции в районе Керчи и Феодосии, с целью отвлечения немецких войск от Севастополя, а, в случае удачи, то и их разгрома и даже освобождения Крыма. Тем более, что фронт недавно провел успешную операцию по оккупации северного Ирана и у Москвы были основания полагать, что и здесь они справятся. Вот только у Константина Симонова на этот счет было иное мнение. В своей книге «Разные дни войны» он писал: «Как мне кажется, Иранский поход был для Закавказского фронта своего рода психологическим несчастьем, потому что у людей, которые до начала этого похода еще не участвовали в нынешней войне, создалось совершенно превратное первое впечатление о том, что такое военные действия. И некоторые из них потом расплачивались за это в Крыму.»
Десантная операция, проводившаяся силами Закавказского фронта, при посредстве поступивших в его оперативное подчинение Черноморского флота и Азовской военной флотилии, получила название Керченско-Феодосийской, так как 26.12.41 был высажен вспомогательный десант в районе Керчи, а 29.12.41 буквально с налета захвачен порт Феодосия, куда немедленно стали прибывать советские войска.
План операции предусматривал после высадки войск, нанесение ударов из района Керчи, силами 51-й армии (командующий – генерал-лейтенант Львов) и из района Феодосии – силами 44-й армии генерал-майора Первушина. Первая должна была завязать бои с частями 42 армейского корпуса немцев, а вторая – создать внешний фронт окружения немецкой группировки в районе Керчи, ударом на северо-запад, отрезая тем самым врагу пути отступления.
Поначалу все шло успешно. Высадка наших войск для противника оказалась полной неожиданностью, и поскольку десант численно многократно превосходил державших оборону немцев, командующий 42 АК генерал Шпонек отдал приказ, бросая тяжелое вооружение, отходить к побережью Сиваша и отрогам Яйлы, западнее Парпачского (Акмонайского) перешейка, где в начале января 1942 г. противнику и удалось закрепиться.
А вот советские войска действовали странно. Вместо предусмотренного первоначальным планом удара на запад и север-запад, армия Первушина начала движение на северо-восток – навстречу наступающим от Керчи войскам 51-й армии. Причем войска генерала Львова двигались так медленно, что немцам удалось ускользнуть из наметившегося мешка и, как я уже писал выше, занять позиции к северо-западу от Феодосии.
О сложившейся в эти дни обстановке Манштейн писал: «Если бы противник использовал выгоду создавшегося положения и быстро стал бы преследовать 46-ю пехотную дивизию от Керчи, а также ударил решительно вслед отходившим от Феодосии румынам, (а именно так и должна была действовать армия Первушина по плану десантной операции, автор) то создалась бы обстановка, безнадежная не только для этого вновь возникшего участка… Решалась бы судьба всей 11-й армии.»
Но наши войска действовали нерешительно, хотя Ставка уже 2 января потребовала от Козлова быстрее нанести удар в направлении Перекопа. Вот только командующий фронтом, ссылаясь на объективные трудности, это решение проигнорировал (или, если угодно, саботировал), что впоследствии и привело к катастрофе. А вот Манштейн, оценивая впоследствии действия наших войск в начале января 1942, высказал по этому поводу такое предположение: «По-видимому, даже имея тройное превосходство в силах, противник не решался на смелую глубокую операцию, которая могла бы привести к разгрому 11 армии. Очевидно, он хотел накопить сперва ещё больше сил.» Мне лично думается, что в своей оценке Манштейн прав – Козлов действительно опасался возможной неудачи наступления, потому что не располагал точными данными о численности противника, да и вообще, как потом выяснится, слабо представлял себе реальное положение дел на фронте.
Между тем, чтобы сильнее озадачить Манштейна и заставить его разбросать и без того скромные силы, Ставка приказала провести еще несколько, отвлекающих, десантных операций, одна из которых – в район Судака, готовилась непосредственно Кавказским фронтом (так с 30.12.41 стал называться Закавказский фронт), а в район Евпатории разрабатывалась штабом Севастопольского оборонительного района.
И вот, во исполнение этих указаний, 04.01.42 г. был высажен десант (700 человек) в Евпатории, а 06.01.42 – в Судаке (разведотряд в количестве чуть более 200 человек). Оба десанта готовились в спешке и со своими задачами не справились. Евпаторийский был практически полностью уничтожен уже к 7 января, а Судакский, понеся большие потери в стычке с врагом при попытке захватить комендатуру в Новом Свете, ушел в лесной массив Перчем и до высадки основных сил 16.01.42 активных действий не вел.
Тем временем Манштейн, прекрасно осознававший опасность, грозившую его армии, спешно стягивал в район Феодосии все, что только сумел насобирать, включая тыловиков и штабных работников. И 15 января, совершенно неожиданно для нас, начал свое наступление, нанося основной удар в стык между 44-й и 51-й армией. Несмотря на численное превосходство, наши войска свои позиции удержать не сумели и были вынуждены отойти на Парпачский перешеек. 18 января 1942 немцы заняли Феодосию, обрекая тем самым десант в районе Судака на гибель. Хотя мы вполне могли избежать столь печального исхода, если бы, учитывая изменившуюся ситуацию, отменили высадку основной части десанта в Судаке, последовавшей 16.01.42. Сложно сказать, чем руководствовалось наше командование, в этом случае, ведь главная задача десанта – «содействовать наступлению наших войск» становилась не актуальной, учитывая, что нам пришлось отступать, а не наступать.
Но тем не менее, десант отменен не был и на берег было высажено 1750 человек, со средствами усиления – 4-мя артиллерийскими орудиями калибра 76 мм. Столь малое количество бойцов и столь мизерное количество тяжелого вооружения, при отсутствии действенной поддержки с моря и с воздуха, изначально обрекало десант на поражение. Тем более, что с момента высадки и до 23 января (неделя!) никакой поддержки ему оказано не было.
И вот здесь на сцену впервые выходит Лев Захарович Мехлис. Почему-то авторы большинства публикаций считают, что он был направлен Ставкой в Крым для «оказания помощи» командованию фронта, игнорируя тот факт, что при сложившихся обстоятельствах, когда удачно проведенная на первом этапе Керченско-Феодосийская десантная операция, вследствие нерешительных действий Козлова (и Толбухина) не получила дальнейшего развития и не смогла решить возложенных на нее задач, речь, скорее должна идти о разборе полетов, нежели о помощи. Да, Керчь мы заняли, противника за Парпачский перешеек выдавили, но Феодосию отдали и десанты в Евпатории (а в последствии и Судаке) загубили. И это при серьезном превосходстве в силах над противником! Следовало понять, почему так вышло и кто виноват. Вот за этим то и посылали Мехлиса в первую очередь.
И уже 22.01.42 Мехлис отправил в Москву телеграмму: «Прилетели в Керчь 20.01.42 г. Застали самую неприглядную картину организации управления войсками… Комфронта Козлов не знает положения частей на фронте, их состояния, а также группировки противника. Ни по одной дивизии нет данных о численном составе людей, наличии артиллерии и минометов. Козлов оставляет впечатление растерявшегося и неуверенного в своих действиях командира. Никто из руководящих работников фронта с момента занятия Керченского полуострова в войсках не был…».
Соглашусь с Львом Захаровичем, картина действительно не приглядная. Но поначалу Мехлис обвиняет в случившемся только Козлова. До Толбухина очередь дойдет позже, а пока представитель Ставки развивает бурную деятельность – добивается выделения войск в Крыму в состав отдельного фронта (с 28.01.42) и перевода управления вновь образованного фронта из Тбилиси и Краснодара в Керчь. Между прочим, от Тбилиси, где до приезда Мехлиса, находился штаб Кавказского фронта, до Керчи по прямой 1054 км. А от Москвы всего лишь на 105 км больше– 1159. Немудрено, что с такого расстояния положение дел на полуострове видится несколько иначе, чем оно есть на самом деле. Да и Козлову из Краснодара (241 км по прямой) до передовой хотя и ближе, но все же далековато для эффективного руководства вверенными ему войсками. Видимо по этому командующий и действовал столь нерешительно в начале января – обстановки не знал.
А вот Мехлис, едва вникнув в обстановку, в свойственной ему манере – Вперед! Только вперед! – решает провести немедленную атаку на противника и отбить Феодосию. Операция планируется на 25 января, но Ставка ее не санкционирует. В Москве обоснованно считают, что за такой короткий срок спланировать наступление не реально, и переносят дату его начала на 12 февраля. Попутно решая еще более усилить фронт, передав ему третью армию – 47-ю. При этом по настоянию именно Мехлиса в войска поступают сверх дефицитные на тот момент тяжелые танки КВ (36 машин) и Т34 (20 машин), реактивные минометы и большое количество пистолетов-пулеметов, которые еще в ноябре-декабре 1941 г. Сталин, по свидетельству очевидцев, распределял между фронтами лично и буквально поштучно. Т.е. помимо грозных окриков Лев Захарович снабдил своих подопечных приличным вооружением, да и пополнения подкинул не скупясь.
А тем временем в Судаке бойцы десанта под командованием майора Селихова, испытывая огромную нужду в боеприпасах, продовольствии, и без всякой связи с нашим командованием, продолжают выполнять первоначальную задачу по отвлечению на себя возможно большего количества войск противника. И как только появилась такая возможность, 19 января пытаются прорваться к Феодосии. Но связи нет и потому наши бойцы не знают, что обстановка, с момента их высадки, изменилась кардинально, а потому попадают под встречный удар противника и после гибели авангарда полка, отходят к перевалу Синор, где и сражаются до полного истощения боеприпасов 22 января.
23 января командование фронта, видимо оправившись от шока, вызванного внезапным немецким наступлением и нашим отходом, «вспоминает», наконец-то, о десанте в Судаке, и присылает долгожданные боеприпасы, попутно вывозя на «Большую землю» 40 раненых. А вот то, что происходит дальше, лично мне абсолютно не понятно.
Судите сами – десант в Судак фактически провалился. Серьезные силы отвлечь на себя не смог, немецкому наступлению не помешал. В связи с утратой Феодосии и отходом наших войск на восток, дальнейшее проведение операции в этом районе становится бессмысленным – у нас нет ни сил, ни средств, ни возможностей оказать оставшимся в живых воинам существенную поддержку для продолжения боевых действий против заметно усилившегося противника. Поэтому напрашивается единственный логичный выход из сложившейся ситуации – эвакуировать оставшихся в живых, пока есть такая возможность.
Но наше командование принимает иное решение – вместо эвакуации оно «усиливает» десант еще полутора тысячами бойцов и командиров. И вновь, как и 8 дней назад – фактически без средств огневой поддержки, с одним лишь легким стрелковым оружием. Почему мы пошли на этот шаг? Чья это была инициатива? Мехлиса, которому отказали в полномасштабном наступлении, и он решил «атаковать» врага таким вот способом? Козлова с Толбухиным, боявшихся прослыть оборонцами перед лицом рвущегося в атаку представителя Ставки?
Ну, как бы там ни было, а десант был высажен и почти полностью погиб. На мой взгляд – исключительно по вине высшего командования.
Кстати, уже после гибели десанта, 29 января, к Судаку вновь подошли наши корабли с «пополнением». И только убедившись, что побережье занято противником, от высадки наконец-то отказались. Причем связи с ранее высаженными бойцами не было и на этот раз – наше командование в очередной раз планировало и проводило операцию надеясь на «авось».
А на освобожденной от немцев территории к востоку от Ак-монайских позиций между тем полным ходом продолжалась подготовка к генеральному наступлению. Правда к запланированной для этого дате в середине февраля войска фронта тем не менее оказываются не готовы и начинать операцию приходится только 27 числа. Эта задержка оказывается роковой – погода испортилась настолько, что проливные дожди превратили местность, по которой нашим войскам надлежало наступать, не просто в труднопроходимую, а фактически в непреодолимую. В грязи вязло все, даже танки. Плюс ко всему, по мнению многих исследователей, опасаясь обвинений Мехлиса в трусости, командование фронта, а вслед за ним и нижестоящие начальники, не отдало приказ войскам окопаться, и солдаты вынуждены были под огнем противника пытаться укрыться в чистом поле, что влекло за собой огромные и неоправданные потери. Константин Симонов так описывал происходящее на его глазах: «людей на передовой было бессмысленно много (выделено мною, автор). Ни раньше, ни позже я не видел такого большого количества людей, убитых не в бою, не в атаке, а при систематических артналётах. На каждом десятке метров обязательно находился подвергавшийся этой опасности человек. Люди топтались и не знали, что делать (выделено мною, автор)». И как апофеоз увиденного: «тяжелые предчувствия у меня возникали в душе уже тогда, в феврале и марте».
В результате к 3 марта 1942 г. наше наступление останавливается и советские войска переходят к обороне фактически на тех же самых позициях, с которых 4 дня назад пошли вперед.
Итак, что мы видим? Фронт имеет над противником ощутимое превосходство в живой силе (12 дивизий и 2 стрелковые бригады у нас против 3-х немецких и одной румынской у противника) и подавляющее в технике. Операция готовится более месяца, но все равно «люди не знают, что делать». Командование ставит подчиненным задачи, не согласуя их с реально складывающейся обстановкой и никак не корректируя, в связи с ее изменением. У того же Симонова есть описание эпизода, когда командиру бригады дан приказ взять населенный пункт. Задачу эту он должен выполнить при поддержке танков. Но танки из-за грязи к сроку не успевают и комбриг, хотя и видит это, ничего поделать не может – срок атаки из-за опоздания бронетехники ему не переносят, в результате чего деревню штурмует одна пехота. С соответствующим результатом – гигантские потери и не отбитый у врага населенный пункт.
Есть у Симонова и еще более рвущие душу воспоминания. Сопровождая командующего 51-й армией генерала Львова, они, при объезде позиций, становятся свидетелями того, как изготовившихся к атаке солдат обстреливает немецкая артиллерия. Симонов особо отмечает тот факт, что «Немецкие орудия не слишком густо, но беспрерывно и настойчиво (выделено мною, автор) обстреливали все это пространство.» А вот генерал Львов, на это, видимо, внимания не обращает – во всяком случае команды укрыться, или хотя бы рассредоточиться, он не отдает. При том, что по наблюдению писателя: «…виденное на протяжении всего этого дня, говорило о том, что наступление явно не удается, и Львов, как мне казалось, прекрасно понимал это сам.». Т.е. командующий все видит, понимает и ... бездействует! Одновременно с этим, от подчиненных генерал продолжает требовать БЕЗУСЛОВНОГО исполнения первоначального приказа, хотя ему уже очевидно, что в сложившихся условиях это физически невозможно. Непостижимо!
И вот только после этой неудачи, 10 марта Мехлис добивается снятия Толбухина и замены его своим протеже – генерал-майором Вечным. Как вы считаете, были у него основания, после всего произошедшего, для такого решения? На мой взгляд – были. И вполне обоснованные. И вина Толбухина в неудачах фронта тоже очевидна. В конце концов все операции планируются в штабе и его начальник, как и командующий фронтом, должны разделять ответственность за их результат. И слова Сталина, которые он, по утверждению Рокоссовского, сказал обиженному «несправедливым наказанием» Козлову: «почему вы жалуетесь? Вы командовали фронтом, вы отвечали за действия фронта, с вас за это спрашивается, вы за это смещены. Я считаю, что все правильно сделано с вами, товарищ Козлов.», в равной мере должны относиться и к Толбухину. Ни о какой предвзятости Мехлиса в этом случае речь идти не должна.
Кстати, комментируя этот эпизод, большинство авторов сосредотачивает свое внимание на том, что грамотный штабной работник Толбухин, был заменен на какого-то неизвестного генерала из «свиты» Мехлиса, словно бы брезгливо интересуясь – ну а это-то вообще кто?
Между тем, пришедший на смену Толбухину, генерал-майор Вечный к моменту своего назначения имел за плечами более чем 20-тилетний опыт штабной работы на разных уровнях, вплоть до Генерального штаба, Военную академию РККА им. Фрунзе, участие в боевых действиях в конфликте на КВДЖ (за что награжден орденом Красного знамени) и в Испании, а так же опыт преподавательской и научной работы в Академии Генерального штаба. Т.е. сменил Федора Ивановича не абы кто, а не менее грамотный специалист с богатым и разносторонним опытом, в том числе и боевым.
Ну а что непосредственно до Мехлиса … Сошлемся на мнение очевидца – Константина Симонова: «…был человеком безукоризненного личного мужества и все, что делал, делал не из намерения лично прославиться. Он был глубоко убежден, что действует правильно, (выделено мною, автор) и именно поэтому с исторической точки зрения действия его на Керченском полуострове принципиально интересны. Это был человек, который в тот период войны, не входя ни в какие обстоятельства, считал каждого, кто предпочел удобную позицию в ста метрах от врага неудобной в пятидесяти, — трусом. Считал каждого, кто хотел элементарно обезопасить войска от возможной неудачи, — паникером; считал каждого, кто реально оценивал силы врага, — неуверенным в собственных силах. Мехлис, при всей своей личной готовности отдать жизнь за Родину, был ярко выраженным продуктом атмосферы 1937-1938 годов. А командующий фронтом, к которому он приехал в качестве представителя Ставки, образованный и опытный военный, в свою очередь тоже оказался продуктом атмосферы 1937-1938 годов, только в другом смысле — в смысле боязни взять на себя полноту ответственности, боязни противопоставить разумное военное решение безграмотному натиску «все и вся — вперед», боязни с риском для себя перенести свой спор с Мехлисом в Ставку. Тяжелые керченские события с исторической точки зрения интересны тем, что в них как бы свинчены вместе обе половинки последствий 1937—1938 годов, — и та, что была представлена Мехлисом, и та, что была представлена тогдашним командующим Крымским фронтом Козловым.» (К. Симонов, «Глазами человека моего поколения»).
Вот так вот. Беда Льва Захаровича в том, что оказался не на месте в армии. Его место – Министр Госконтроля, органа, основной задачей которого было определено осуществление строжайшего контроля за неукоснительным соблюдением постановлений и распоряжений Правительства, проведение ревизий, проверок, выявление и исправление недостоверных сведений в статистических отчетах – словом быть глазами и ушами Сталина, который, как известно, терпеть не мог очковтирательства. Не случайно, поэтому, что после окончания Войны, Сталин вернул его на этот исключительно важный пост, который Мехлис и занимал до своей отставки в октябре 1950 г. в связи с тяжелой болезнью.
В заключение хочу сказать вот о чем. Умный человек учится на своих ошибках и, возможно, именно жестокие уроки поражений января-марта 1942, способствовали росту Толбухина как военачальника. Не даром же многие близко знавшие его люди отмечали характерную черту почерка полководца – от своих войск в наступлении он требовал неукоснительного закрепления на отбитых у врага позициях с тем, чтобы в случае контратаки противника встретить его на подготовленной обороне. Ну а опыт боев в Крыму (в том числе и по части влияния погоды) очень кстати пришелся Федору Ивановичу весной 1944 г, когда войска руководимого им 4-го Украинского фронта громили оборонявшуюся на полуострове 17-ю армию немцев. Заслуги полководца в этой операции были отмечены вторым орденом Суворова I степени.
А вот Козлов надлежащих выводов из поражения, видимо, не сделал. Скорее даже наоборот - посчитал себя жертвой обстоятельств и зловредного влияния Мехлиса. О чем и не переставал рассказывать всем и каждому даже спустя много лет. Характерно его письмо от 11.2.66 г. к своему старому боевому товарищу, А.И. Смирнову-Несвицкому, бывшему заместителем Козлова в сентябре 1941-апреле 1942 гг.: «Здравствуйте, Александр Иванович! Большое Вам спасибо за то, что не забыли старого опального генерала. Опала моя длится вот уже почти 25 лет. В моей памяти часто встают события тех дней. Тяжко их вспоминать особенно потому, что вина за гибель всех наших полков лежит не только на нас, непосредственных участниках этих боёв, но и на руководстве, которое осуществлялось над нами. Я имею в виду не профана в оперативном искусстве Мехлиса, а командующего Северо-Кавказского направления (на тот момент им являлся С.М. Буденный, автор) и Ставку (видимо Сталина и Шапошникова, автор). Также я имею в виду Октябрьского (Командующий Черноморским флотом (1941-1943), вице-адмирал, автор) который по сути дела не воевал, а мешал воевать Петрову и строил каверзы Крымскому фронту… Я очень жалею, что не сложил там свою голову. Не слышал бы я несправедливостей и обид, ибо мёртвые срама не имут…»
Лично мне не понятно в чем именно заключается вина Буденного, Сталина, Шапошникова, Октябрьского? Хотя если вспомнить пословицу про плохого танцора, все, в принципе, на свои места становится.
Ну и не могу не сказать еще пару слов по поводу «опалы» жалующегося на судьбу генерала. После не слишком уж и сильного наказания за КАТАСТРОФУ руководимого им фронта – подумаешь, всего-навсего лишь в звании и должности понизили, эка невидаль на войне! – нашему жалобщику «шеф дает возможность реабилитироваться» - он получает назначение на армию. Сначала резервную, затем преобразованную в полноценную, боевую. И, как кстати и Толбухин, принимает участие в Сталинградской битве. Правда недолгое (в отличие от того же Толбухина, прошедшего всю битву от начала и до конца) – всего лишь 32 дня (с 30.08.42 по 01.10.42). Видимо в Ставке быстро разобрались, что из Дмитрия Тимофеевича командующий все же НИКАКОЙ, и перевели, от греха, на несамостоятельную должность Заместителя Командующего Воронежского фронта по формированию. Но и здесь «неудачливый», по мнению историка Исаева А.В., генерал умудрился отличиться – вновь попался на пути Манштейна и с трудом избежал плена, пытаясь организовать окончившуюся неудачей оборону Харькова в феврале-марте 1943, выбравшись из города одним из последних и неделю проплутав по окрестным лесам. После чего до мая 1943 находился в резерве Ставки, затем был назначен уполномоченным на Ленинградский фронт, а в августе и вовсе «сослан» на Дальний Восток – Заместителем Командующего Забайкальским фронтом. Видимо, в обмен на кого-то, кого Ставка сочла более полезным в действующих частях.
И наградами нашего героя вроде тоже не обошли – из 3-х орденов Ленина, один им был получен уже после мая 1942 – за победу над Японией. Из 5-ти орденов Красного знамени 4 относятся к периоду 1943-1945 гг. Медали за оборону Ленинграда, Севастополя, Кавказа и Сталинграда он тоже получил. Так что вроде все по делу, ПО ЗАСЛУГАМ. Жаль конечно, что он не «…пересидел страшный 1942 г. где-нибудь вдали от пристального внимания VIII авиакорпуса — на Северо-Западном или Брянском фронте» - вот и не предоставилось шанса, отсидевшемуся в стороне от войны генералу «остаться в памяти потомков вполне успешным военачальником и даже закончить войну в Берлине» (А.В. Исаев).
Ну а была ли такая военная судьба незаслуженной опалой – решать вам.