В статье изучается специфика устного народного творчества в Советской России и в Ярославской губернии в период Гражданской войны 1917-1921 гг. Автором рассмотрены наиболее распространённые формы фольклора (частушки, песни, поговорки, анекдоты и др.), их истоки, особенности и значение с точки зрения полноценной реконструкции прошлого. Исследователю удалось показать, что фольклор – это важный исторический источник и «зеркало» общественного мнения эпохи, его порождавшей.
Песни и частушки, поговорки и анекдоты, присказки и остроты – всё это многообразие фольклорных жанров является, вне сомнения, важным свидетельством эпохи революции и гражданской войны в Советской России. Это те самые глубинные, корневые источники, без которых невозможно представить «живую историю» в лицах, эмоциях, переживаниях простых людей. В устном народном творчестве отразились наиболее существенные явления, события политической, военной, экономической, наконец, повседневной жизни. «Маленький человек» свой восторг или неприятие того или иного факта выражал с помощью общедоступного языка фольклора.
Частушка как излюбленная форма народного песенного творчества получила распространение на селе ещё в 1880-1890-е годы. Не исчез данный вид творчества и после 1917 года. Только частушки, по мнению исследователя советской деревни 1917-1925 гг. А.М. Большакова, после революции представляют собой «зеркало жизни»крестьян. Один из крупнейших советских филологов Б. Розенфельд пишет: «Наиболее широко… в устной поэзии этого (постреволюционного – Л.К.) времени представлена частушка. Простота этой формы приводит к большой легкости переработки, при которой путем замены одного-двух слов достигается коренное изменение всей политической направленности произведения в целом».
Примером такой кочующей формы и универсальности применения может служить известная частушка 1905 года:
«Бога нет, царя не надо.
Губернатора убьем!
Платить подати не будем,
Во солдаты не пойдем!»
Эта антивоенная и в целом антиправительственная направленность с добавлением известных «зелёных» идеологических вкраплений дожила до периода гражданской войны:
«Бога нет, царя не надо.
Комиссаров разобьём,
Красну армию разгоним –
Муку сами мы возьмём!»
Комиссаров, сменивших губернаторов, ожидала сходная печальная участь. Добавленные же продовольственные трудности («Муку сами мы возьмём») – яркий штрих к эпохе военного коммунизма, доводившая подчас до голода даже производителя сельхозпродукции.
Как указывает современный специалист по данной форме устного народного творчества М.А. Суханова, «социологический анализ политической частушки рисует целостную картину того, как различные группы крестьянского населения реагировали на исторические события и политические реалии».
Помимо этого частушка безусловно являлась и орудием пропаганды тех или иных идей и ценностей. В них порой отражалась и критика советскойвласти в сочетании с ностальгиейпо царскому времени. В Тверской губернии в 1919 г., например, крестьяне пели и такую частушку: «Советская власть –
Баба квасу напилась.
Хоть бы худенький царёк –
Пили б с сахаром чаёк!»
О слабом до анекдотичности материальном обеспечении большевистских вооруженных сил - РККА указывалось в следующем произведении крестьянского творчества:
«Сидит Ленин на березе
Держит серп и молоток,
А его товарищ Троцкий
Гонит роту без порток»
В защиту вековых православных устоев бытовали и частушки на религиозную тему. Одна из них, датируемая 1919 г.:
«Коммуниста любить –
Надо переродиться:
Надо в церковь не ходить,
Богу не молиться!».
Крестьянские массы со свойственной им культурой, хлынувшие в города в связи со столыпинскими преобразованиями, Первой мировой войной и революциями, привнесли и традицию частушечного самовыражения в мир урбанистической субкультуры. В первую очередь, ярчайшие примеры городской частушки интересующего нас периода относятся к знаменитому циклу «Эх, яблочко»:
«Эх, яблочко сбоку зелено!
К черту Думу, господ — Даешь Ленина!»
«Эх, яблочко, куда котишься. В Вечека попадёшь – не воротишься!»
Перед нами яркий образец просоветских пролетарских частушек. Символично, что именно «яблочко», бело-зелёное по своей цветовой гамме, становится в устной народной поэзии фруктовым клеймом всего буржуазно-монархического. Вероятно, по этой причине именно оно - яблоко, а не «вишенка» или «ягодка», и было выбрано в качестве ключевого слова запевочной строки. Были и частушки с другими зачинами и на иные музыкальные мотивы. Можно привести несколько вариантов на тему военных успехов Красной армии:
«Эх, шпоры мои,
Шпоры гнутые!
Мы разбили Колчака,
Как и Дутова»
«Вы, ребята, не робейте,
Мы Деникина побьем,
Колчака загоним в море,
Шею Мамонту свернем»
Не секрет, что начиная с осени-зимы 1918 года и на протяжении всего гражданского противостояния в Советской России «бывшие» (причем, не только те, кто попал в концлагерь – Л.К.) привлекались к обязательной трудовой повинности по очистке улиц от снега, грязи, по разгрузке-погрузке грузов и пр. В Уфе в 1919 г.данное явление стало предметом народного юмора:
«Буржуазный класс у нас
Стал теперь всех выше.
Буржуазия у нас
Снег сгребает с крыши».
Рабочие и обыкновенные «маленькие» горожане той эпохи вовсе не безраздельно и единодушно поддерживали партию большевиков и её весьма жёсткую политику. Среди песенных напевов встречаются и откровенно сатирические зарисовки советской повседневности. Например, убийственно масштабная антисанитария была воспета уфимскими пролетариями на мотив «Марсельезы»:
«Отречёмся от серого мыла,
Перестанем мы в баню ходить.
И по нашему грязному телу
Насекомые будут бродить».
Как отмечают, исследователи уфимского городского фольклора 1917-1921 гг. А.С. Верещагин и А.В. Егоров всё-таки основная масса частушек являлась нейтральной к политической борьбе, по принципу - ни «за», ни «против» [4, c.183-190] Действительно, в частушках для народа более актуальными были жизненно важные бытовые моменты повседневности.
Кроме проблем с личной гигиеной в устном народном творчестве поднимались и иные животрепещущие вопросы. Жилищные сложности нашли отражение в знаменитом столичном (московском) четверостишии из серии частушечных 1921 г.:
«Эх, привольно мы живём –
Как в гробах покойники:
Мы с женой в комоде спим,
Теща в рукомойнике».
Конечно, «жилищный вопрос испортил москвичей» задолго до времен рождения этой фразы. Её автор, М.А. Булгаков, в одном из своих ранних рассказов «Площадь на колесах (дневник гениального гражданина Полосухина)» представил вполне яркую картину в сфере московского жилья в 1921 г. Главный герой рассказа после ночевок в ванных комнатах у одних знакомых (где «удобно, только капает») и на газовых плитах – у иных, догадался устроить квартиру прямо в салоне общественного электротрамвая. Гротеск, который говорил об огромных сложностях с квадратными саженями в тот период в Москве.
Характерно, что жилищная тема всплывает в фольклорных текстах именно Москвы, но не Петрограда или других городов. Как известно, в Петрограде в 1918-1921 гг. несмотря на жилищный передел свободного жилья было больше, чем достаточно.
Ещё одно наблюдение на наш взгляд является закономерным. По ту сторону баррикад, у антисоветских сил, частушки не приобрели той популярности, как у красных. Из примеров «белых» частушек самой известной представляется ниже следующая:
«Пароход идёт мимо пристани, Будем рыбу кормить коммунистами!»
Возможно, это отражает не только более высокий общий культурный уровень движения белых, не желавших унижаться до уличного языка эпохи. Кроме того, нужно отметить, что окрестьянивание и опровинциальнье (выражение А.А. Блока) жизни в прямом смысле и в более общем, культурно-психологическом было явлением именно Советской России.
Сохранилась после революции и «изживаемая мещанская и «блатная» устная поэзия», или городской шансон. «Чрезвычайную популярность песен» такого рода отмечал современник и языковед Б. Розенфельд. Песни «Лимончики», «Ту-степ», «Кирпичики», «Шарабан-Американка» и другие были популярны среди самых широких слоёв советского общества. Также, как и частушки - это подлинная энциклопедия жизни того времени.
Первые строчки из легендарного «Шарабана» относят нас в эпоху сухого закона той поры:
«Я гимназистка седьмого класса,
Пью политуру заместо квасу…»
Политура, как известно, в период Первой мировой и революций была вполне обыденным питием поклонников зелёного змия в России. Если героиня «Шарабана» «бежала из-под Самары» с помощью «офицеришки» из батальона и гуляла с «одними кадетами», другой пример из песни «Кирпичики» противоположного плана.
Герой и героиня этой песни – рабочие завода в начале Первой мировой растаскивают «по винтику, по кирпичику» своё предприятие. «После Смольного, счастья вольного / Развернулась рабочая грудь» и Семён стал директором восстановленного им же завода, взяв героиню в жёны. Советский хэппи энд, слабо соотносившийся с историческими реалиями изучаемого времени, сродни более поздним советским глянцевым произведениям искусства, как, например, кинофильм «Кубанские казаки». Можно допустить, что подобные песни создавались как идеологические инструменты воздействия на массы для их перевоспитания.
Сатирическая поэзия интеллигенции на службе пролетариата представляет очень яркий пример взглядов подпольной пассивной фронды режима. Находившийся на позициях так называемой «внутренней эмиграции» шуйский учитель Яков Павлович Надеждин (1866-1936 гг.), ведший дневник с 1906 г., 8 июня 1921 г. записал:
«В этот рай наш коммунальный
(Провалиться бы ему!)
Сесть бы прежде персонально Карлу Марксу самому.
Повозил бы он телегу,
Похлебал советский суп,
Испытавши нашу негу,
Превратился в живой труп».
Год спустя, в 1922 г., он с грустью составляет ещё один колоритный стихотворный набросок:
«Такое житьё стало,
Потяжелей, чем встарь.
Таких цепей дали,
Каких не давал царь».
Весьма рельефно переживания средних городских слоёв и интеллигенции нашли своё отражение и в анекдотах. Рожденные в те «годы роковые», анекдоты как элемент фольклора – незаменимый источник информации, источник рассказывающий о подлинно насущных переживаниях, представлениях народа, в первую очередь образованного.
С началом Первой мировой обыденная жизнь Петербурга резко изменилась. Анекдот из Петрограда 1916-1917 гг.
Прапорщик обращается к господину в котелке в электротрамвае:
- Не толкайся, ездил бы на извозчике!
- Рад бы, да все извозчики в прапоры подались.
Весна 1917 г., начало революции. Большевики оказались на виду. У обывателей возникал естественный вопрос:
- Откуда у большевиков средства на такси и автомобили, тогда как кадеты на митинги добираются пешком или на трамвае? – спрашивали одни.
- Оттуда, откуда приехал запечатанный вагон! – отвечали другие.
О митингах большевиков весной 1917 г. рассказывали, что мировую бойню за «Барбанеллы» Милюков (министр иностранных дел в тот момент) требовал вести неспроста:
- У него же там дача, товарищи! - втолковывали на митингах рабочим большевистские агитаторы.
В 1918 г. кроме начала красного террора, интервенции и других политически важных событий началась волна эпидемий. Появился такой безобидный анекдот. Текст телеграммы мужа к жене: «Жив. Лежу с испанкой». Для современника всё было ясно. Повода для ревности не было и в помине, речь шла о начавшейся осенью 1918 г. страшной эпидемии гриппа в России, которая получила название инфлюэнца, или испанка (по стране, где началось это общемировое бедствие – пандемия гриппа).
Из политически неблагонадёжных анекдотов можно привести такой пример интеллигентской рефлексии. Поздней осенью 1919 г. на приёме у «кремлёвского мечтателя», главы СНК, В.И. Ульянова-Ленина появляются трое необычных посетителей. Первой в кабинет заходит корова. После рассказа о пользе, которую красные коровы принесли государству, она получает повышенный паёк. Затем – лошадь. Также успешно. Последним из представителей мира домашних животных в кабинет входит осёл. Своим появлением он вызывает искреннее удивление Ленина. На вопрос Ильича «А вы-то как, батенька, изволили посодействовать?» последовал ответ: «Если бы не миллионы таких ослов, как я, Вы бы, Владимир Ильи, здесь давно не сидели». К слову сказать, как раз в 1919 г., был принят знаменитый академический паёк. Именно за ним и пожаловал к вождю «осёл» – герой самобичевавшейся в этом анекдоте российской интеллигенции.
Новая эпоха рождала и новые пословица, поговорка, остроты. В одном из писем главе Совнаркома обыватель давал народное толкование слову «коммуна»: кому – на, а кому – нет. Один из первых случаев народного осознания социальной неоднородности советского строя.
В одном из примеров раннесоветского юмора было кратко сформулировано положение в социально-политической сфере страны. Во времена гражданской войны среди образованной части городских жителей была популярна такая острота в виде анаграммы. У многих современников встречается этот ребус. На вопрос «Чем закончится молот и серп?» отвечали – престолом. При обратном прочтении двух слов – пролетарских символов получалось одно понятие, отражавшее вектор внутреннего развития режима в стране.
«Престолом», то есть культом личности вождя, и «клопиным» бытом, изображённым советскими сатириками 1920-1930-х годов завершился этот процесс. Не было в Советской России не в период гражданской войны, не позднее ни гражданского общества, ни правового государства, построенного на принципах разделения властей и равенстве всех перед законом.
Острословие рассматриваемого периода дышит жестокостью. Много появилось в те годы «весёлых» неологизмов. «Каэрами» или «контриками» называли контрреволюционеров (отсюда же зощенковское «уконтропупить»); «чернокожими» из «чекушки» - чекистов из ЧК; вшей - «семашками» (по фамилии наркомздрава Семашко); «содкомками» - содержанок комиссаров; печи-времянки - «буржуйка», «гробиками», «пчёлками» или «железками»; любителей опасной езды на переполненных трамваях и поездах - «виноградом» или «висельниками». Были и вовсе безобидные «приколы». Аббревиатуры, вошедшие в моду в годы гражданской войны, применительно к «старому» стилю речи приводили к таким словесным казусам. Вместо долгого произношения честь имею кланяться в моду вошло забавное ЧИК.
Язык эпохи, юмор той мрачной эпохи несёт на себя печать своего времени. Отличием от дореволюционной поры является то, что политические сюжеты всё больше стали проникать в сферу устного народного творчества.
Вполне очевидным представляется некоторое разделение жанров по социальной принадлежности авторов и исполнителей. Если крестьяне и пролетариат любили выражать свои мысли, скорби и радости в песнях и частушках, то интеллектуальные городские группы – в стихах, анекдотах, остротах.
На наш взгляд, изучение заявленной проблемы весьма перспективно. Фольклор в 1917-1921 годах стал не просто «зеркалом» реалий повседневной жизни, но и индикатором общественно-политических настроений различных слоёв населения. В данном контексте весьма показательна и красноречива семантика модных «фольклорных брэндов» переломной поры столетней давности. Например, пресловутое «яблочко» - a priori белое внутри – прочно и неразрывно ассоциировалось исключительно с «белыми», «буржуйки» - мало эффективные и прожорливые жестяные печки-времянки - с буржуями, вши - с наркомздравом Семашко и так далее.