Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 5.
Ответило ей только собственное эхо. Тогда она легла на живот и постаралась посмотреть, что там есть, в этом подполье. Сквозь темноту смогла разглядеть только какой-то мусор, старую деревянную тарелку и ложку, да валяющийся на полу древний матрас... Пожав плечами, закрыла крышку подпола и вышла из сарая, ничего не понимая. Такое ощущение, что в подполе кто-то был, но кто и зачем – она решила не задаваться этим вопросом.
Впрочем, скоро эта ситуация забылась, стерлась из памяти под гнетом все надвигающихся нерадостных новостей. По ночам теперь Ольга засыпала быстро и спала очень крепко – уставший за день организм требовал восстановления. А на следующий день начиналось все снова – работа в полях, тяжелая и, казалось, бесконечная, потом работа на собственном огороде, или очередной поход в лес с Наташкой. Потому Ольга даже не осознавала, что мать иногда среди ночи осторожно входит к ней в комнату и проверяет, достаточно ли крепко она спит.
Постепенно со всей деревни собрали коней. Лука Григорьевич просил оставить хоть пару – на чем пахать по весне? – но руководитель отряда, который выполнял поручение, высокий усатый мужчина в черной кожаной куртке и фуражке на голове, сказал:
Часть 5
Она выскользнула из кровати, легкая, тонкая, немного озябшая от прохладного ночного ветерка, накинула поверх сорочки старенький теплый платок в истершихся узорах и местами уже залатанный, и прямо так, босиком, кинулась к двери. Пробиралась по тропинке в самый конец огорода к старому сараю, а сама думала о странном поведении родительницы. Зачем мама пошла туда? Что она там прячет?
Подошла к сараю, дернула дверь – заперто изнутри. Показалось только ей, что где-то там, чуть не под землею, какие-то голоса бубнят. Решила, что уже чудится от недосыпа и стала бродить туда-сюда около сарая.
Прошло достаточно времени - Ольга совсем уже озябла - покуда мать появилась. Заперев дверь на замок, она в удивлении уставилась на дочь.
– А ты чего тут делаешь? – голос ее был злым, а глаза в темноте гневно сверкнули – следишь за мной, что ли?
– Нет, мама, ты что? Я... просто не спала и видела, как ты пошла к сараю. Я подумала, что тебе помощь нужна, подошла, а изнутри заперто.
Мать еще раз посмотрела на нее строго, – даже в темноте Ольга видела этот ее взгляд влажных глаз – потом взяла дочь чуть выше локтя и почти поволокла за собой.
– Не нужна мне помощь! Спать иди! И не суйся, куда не следоват! Тоже мне, следопыт нашлась!
Ольге показалось, что мать чем-то напугана, но думать об этом сил уже не было – действительно хотелось спать, усталость и ночное похождение по сырой, влажной траве, давали о себе знать. Она потеплее закуталась в старый отцовский тулуп и заснула крепко, до самого утра.
Вечером следующего дня, когда она пришла с поля, а матери и Никитки еще не было дома, Ольга решила посмотреть, что же все-таки мать прятала в том самом сарае и почему так испугалась, когда увидела дочь. Таясь, словно преступница, пошла в конец огорода. Дверь сарая, как ни странно, была распахнута. В нем было почти пусто – лежали какие-то старые дрова, стоял старый плуг, борона, сломанные инструменты, часть досок с пола была откинута, и Ольга увидела под ними крышку подполья. Открыла ее, крикнула, робея, туда, в глубину:
– Эй, есть тут кто?
Ответило ей только собственное эхо. Тогда она легла на живот и постаралась посмотреть, что там есть, в этом подполье. Сквозь темноту смогла разглядеть только какой-то мусор, старую деревянную тарелку и ложку, да валяющийся на полу древний матрас... Пожав плечами, закрыла крышку подпола и вышла из сарая, ничего не понимая. Такое ощущение, что в подполе кто-то был, но кто и зачем – она решила не задаваться этим вопросом.
Впрочем, скоро эта ситуация забылась, стерлась из памяти под гнетом все надвигающихся нерадостных новостей. По ночам теперь Ольга засыпала быстро и спала очень крепко – уставший за день организм требовал восстановления. А на следующий день начиналось все снова – работа в полях, тяжелая и, казалось, бесконечная, потом работа на собственном огороде, или очередной поход в лес с Наташкой. Потому Ольга даже не осознавала, что мать иногда среди ночи осторожно входит к ней в комнату и проверяет, достаточно ли крепко она спит.
Постепенно со всей деревни собрали коней. Лука Григорьевич просил оставить хоть пару – на чем пахать по весне? – но руководитель отряда, который выполнял поручение, высокий усатый мужчина в черной кожаной куртке и фуражке на голове, сказал:
– Нет, отец, так не годится! У нас каждый конь на счету! Воевать прикажешь как? Враг уже от Москвы недалече, так что давай – собираем все, что есть.
– А жрать они че будут? – кричал Лука Григорьевич – нешто ты прикажешь нам на коровах пахать, али вон на бабах? Мужиков в деревне почитай, что не осталось!
– Хоть сам в плуг запрягайся – мы не за это печалимся! Коли немец в Москву войдет – тебе, папаша, уже и плуг никакой не понадобится. Сбирай коней, а не то сейчас тебя заберем заместо их! Как отрицательный классовый элемент!
Лука Григорьевич голову опустил, но подчинился – делать было нечего, коней на нужды армии отдать придется.
– На конях что ли, против танков немчурных пойдете? – буркнул он и принялся составлять список, каких коней и сколько отдано.
Позже забрали и коров, и коз – на нужды армии, кормить солдат... Куриц пока не трогали – мелочь, как говорится, но жители Камышинок сами своих кур зарезали, не дожидаясь, когда за ними придут. Старались есть побольше в это время, словно чувствуя неминуемый голод, который страшной черной дырой уже раскрыл свою пасть над многими деревнями и городами.
– Жалко, что нельзя будто медведь – жиров на зиму накопить – смеялся беззубым ртом старый дед Куприян, худой, весь в морщинах, в свисающих на коленках шароварах.
И все же несмотря на безрадостную обстановку, частенько по утрам радио на столбе взревывало песнями, а по вечерам возле сельпо собирались девки да бабы, у кого оставались еще силы после работы на полях и в огородах, лузгали семечки, да слушали рассказы старого Куприяна и заливистые, грустные трели гармошки, издаваемые умелыми руками хромого Изотки, которого не взяли на фронт из-за хромоты и большого количества детей. Чуть не каждый год ходила его баба беременной, и рожала худых парнишек, которые потом бегали по улице, сверкая голыми животами, и искали, чего бы поесть. Старших сыновей у Изота тоже забрали на фронт, так что еще и потому грустила-заливалась его гармонь, словно тоже тосковала об ушедших сынах.
– Олюшка – обратился как-то раз к ней во время таких посиделок Лука Григорьевич – почитай-ка, чего тут пишуть. Я тоже могу, да зрение ни к черту – буду сутки, однако, читать, чего на пяти строчках там накалякано.
Ольга взяла уже порядком пожелтевший газетный лист и стала читать:
– «Вторая танковая группа вермахта под командованием генерал-полковника Гейнца Гудериана перешла в наступление в направлении Орла и Тулы, а два дня спустя начала наступление вся остальная группа армий «Центр». Предполагается, что московская оборонительная операция начнется тридцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок первого года. Эвакуированы часть правительственных учреждений, музеи, театры, научно-исследовательские институты, Мавзолей Ленина. На западных подступах к столице ополченцы строят оборонительные укрепления. В городе введены комендантский час и ночная светомаскировка, постоянно дежурят противопожарные дружины.». Дядя Лука – спросила она у председателя – а зачем же они это в газетах прописывают? Ведь к врагу может такой листок попасть.
– Да та вражина и без того листка уже все знаеть – отозвался дед Куприян – ни для кого не секрет.
– Вот, Олюшка – сказал председатель – ребята наши – свежая сила, после учебы в военной части их и отправят к Москве... защитить столицу надобно будет... Сколько полягет там наших – то неведомо, но ждать будем сынов – авось вернутся все домой целыми и невредимыми. И тятька твой, наверное, где-то там же... Прохор всегда храбростью отличался, будет биться на славу...
При этих его словах у Ольги все как-то сжалось в груди – почувствовала себя неприятно, прижала руку к горлу, словно стараясь избавиться от давящего чувства. Где-то словно далеко слышала, о чем говорили Куприян и председатель.
– Вернутся с победой наши ребята, вот увидишь, Лука. Русский народ просто так не сдается...
Она отправилась тогда домой, не в силах справиться со своим волнением. И непонятно было, почему так задели слова председателя об отце. А пуще всего переживала она об Илье, когда услышала про то, что враг практически на подступах к столице. Что же будет теперь? Как же страшно вот так знать, что любимому человеку придется посмотреть в лицо смерти, совсем близко увидеть врага и поднять руку для того, чтобы убить его. Ведь перед ним, перед Ильей, будет такой же человек, как он сам, состоящий из плоти и крови, просто... человек запутавшийся, который пошел не по тому, правильному пути, а свернул куда-то не туда, решив, что может нападать на другой народ и забирать чужие жизни.
Ближе к октябрю медленной тянущейся цепочкой через Камышинки потянулась к городу череда беженцев и эвакуированных. Они шли медленно, кто-то катил впереди себя тачку с малолетними детьми, кто-то шел с большими баулами в руках. Некоторые, психанув, бросали те баулы прямо на трассах, и они лежали там, никому не нужные, раздербаненные другими мимо проходящими в поисках еды.
С мукой было туго – все, что было, отправили на фронт, оставив колхозу малую толику. Ни раз Ольга читала в газетах, что партийные высказывались на предмет того, что «колхозников кормить! Иначе кто потом армию кормить будет?! Трудодни начислять, как положено! В зиму сидеть некогда будет и им – фронту нужно дерево, лес!». И все же с продуктами было тяжеловато – ели только то, что удалось заготовить. После того, как выкопали на полях картофель для нужд фронта, да раскидали остатки по колхозникам, по малой толике, на поля вышли дети и подростки. Тайком, словно делают что-то постыдное, перерывали лунки еще на несколько раз, складывали в подолы рубашонок найденные клубни, пусть и гниловатые (срезать, если что, можно), несли быстро домой, таясь по закоулкам в страхе, что отберут.
Бабы пристрастились и очистки картофельные в дело пускать – на хлеба, да на лепешки. В сельпо на полках была одна только соль.
После жатвы умудрялись в поля уходить – собирать оставшиеся колоски да зерна на земле, покуда птицы склевать не успели, подбирали и сухие соломины от пшеницы и овса – перемалывали их в муку – хлеб получался почти как настоящий.
Ольга с Наташкой до самых холодов собирали в лесу валежник и сухие ветки, стаскивали домой – зима, по всем приметам, обещалась быть холодной, слишком жарким было прошедшее лето. Так что если к плохому питанию добавится еще и холод – вовсе можно будет сразу зубы на полку класть.
Как-то раз к забору их дома подошла высокая черноволосая женщина-цыганка, в теплой кофте с чужого плеча, в длинной цветастой юбке, которая не менялась, было видно, уже несколько недель и была слишком грязной, чтобы разглядеть на ней цветы, и в ярком платке на голове. Длинные черные косы спускались вниз, к узкой талии, огромные глаза на осунувшемся, похудевшем лице сверкали горячечным черным светом. Видимо, женщина была больна, так как и лицо ее пылало нездоровым румянцем. На груди у нее висел ребенок, совсем маленький, грудной, он заливался плачем, видимо, потому что давно не чувствовал вкус материнского молока.
– Эй, хозяйка! – зычным голосом окликнула цыганка Анну Власовну, и когда та обернулась на крик, спросила – не найдется ли капелька молока для моего сына?! Будь добренька, помоги! Нет у меня молока, помрет ведь он!
Женщина, сурово сдвинув брови, крикнула ей в ответ:
– А ну, пошла прочь, побирушка! Нам самим жрать нечего, скоро ноги протянем, еще кутят твоих выкорми!
Цыганка покачала головой:
– Злая ты. Это потому что прячешь то, что другие видеть не должны! Потому как если увидят – позору тебе на всю жизнь! Да только не удастся тебе вечно это с собой носить – все одно заберут его и не сладко придется и тебе! Будешь разлучена с дитями своими на долгие годы!
Она горделиво подняла подбородок, тряхнула своими черными косами и отправилась дальше. Ольга, посмотрев на мать, кинулась в дом, взяла маленькую кружку с молоком, и бросилась следом за цыганкой. Позади, за спиной, остался крик матери:
– Ольга, стой!
Она быстро догнала цыганку, тронула ее за плечо, на котором выделялся узел от платка с лежащим в нем ребенком.
– Подождите!
Цыганка обернулась, сверкнули в улыбке белые зубы.
– А, красавица!
– Возьмите – протянула ей кружку и схваченный наспех со стола кусок хлеба – это вашему младенцу, а это – вам.
– Спасибо тебе, добрая душа! – снова улыбнулась цыганка, а Ольга заметила, что улыбается она словно через силу, лицо ее вблизи казалось еще более изможденным. Она взяла ее руку, повернула ладошкой к себе – печаль у тебя на сердце, девка! Милый твой не здесь, не с тобой! Он там, где... Где ты сама хочешь оказаться, чтобы быть рядом с ним. Но ты жди его, жди... разлука будет долгой, но он придет... Придет...
Сердце Ольги радостно затрепетало от слов цыганки, единственное, что встревожила фраза про долгую разлуку. Значит, жив останется Илья, и все хорошо будет, вернется он, а Ольга, конечно, будет ждать.
– Послушайте, тут есть старый сеновал. Вы можете туда забраться и покормить там дитя. И сено там есть, а я вам старую подстилку принесу и покрывало, чтобы вы согрелись. Отдохнете – и дальше в путь. Или в деревне останетесь – куда вам, с младенцем-то?
Цыганка махнула рукой.
– Все одно – помрет! Не сегодня, так завтра... – она так спокойно говорила про это, что Ольга невольно отшатнулась от нее – неужели можно так спокойно говорить о смерти собственного дитя, и даже не пытаться бороться за его жизнь?
– Послушайте, я уговорю маму – переночуете у нас, дитя ваше в бане вымоем, сами помоетесь, а завтра... Подумаем, что делать...
Но цыганка, протянув руку, погладила Ольгу по голове в теплом платке:
– Иди и не переживай за нас. Я пойду наших догонять – авось, до города доберемся. Добра тебе, золотая!
– И вам... Берегите вашего ребенка.
Когда она вернулась домой, мать накинулась на нее:
– Ты что – с ума сошла? Сами молоко годом да родом видим – а ты какой-то безродной отдаешь?!
Ольга посмотрела на мать так, что та отшатнулась и прижала руку к груди.
– Она человек, в первую очередь. И отдала я только свою порцию – твоя, не переживай, при тебе осталась!
Мать заплакала:
– Никитка рук не покладая трудится почтарем – могла бы брату отдать, если самой не надо!
– И как тебе то молоко после всего вот этого поперек горла не встанет! – Ольга больше не могла слушать мать и выскочила за дверь.
Она не узнавала свою родительницу. Мать с отцом, как думала девушка, много пережили в свое время, она считала их людьми сильными, настойчивыми, добрыми. Что отец, что мать, всегда были за семью, за детей... А сейчас, когда ушел отец на фронт, мать словно... сломалась.
Часто плакала, выглядела уставшей и ничего не хотела. По хозяйству по вечерам сновала она, Ольга, да и Никитка, приезжавший вымотанным, видел, как надрывается сестра, и тоже брался за хозяйство.
Перед Покровом, когда пошел первый снег, заметая Камышинки колючими снежинками и равнодушно строя белые шапки на деревьях и домах, получила Ольга от Ильи еще одно послание. В нем он писал, что наконец они в Москве и помогают строить оборонительные сооружения, и что будет он участвовать в параде на Красной площади, откуда сразу отправится на передовую. Вместе с ним и его друг Лешка, они неразлучны и он, Илья, надеется, что так всегда и будет, и будут они друг за друга горой стоять и прикрывать друг друга, если это будет нужно.
Схватилась Ольга за сердце – вот оно, начинается. Глянула в темный угол горницы – нет там больше икон, как дядька Лука повелел все убрать, так мать их к себе унесла и спрятала. Ушла к себе в комнату, под матрасом нашла медный крест на коричневой, грубой веревочке, – нательный, давно неодеванный – стала, не зная, как правильно это делается, шепотом молиться за Илью, Лешку и других солдат... Раньше она и думать не думала, что будет обращаться к Богу, а сейчас.. шептала неловкие слова, которые шли от души, капали на старый крестик слезы и только одна мысль была в голове – скорее бы кончилось все это и уничтожили бы то зло, которое пришло в их жизнь.
В один из дней у сельсовета Лука Григорьевич проводил собрание. Ольга осмотрелась вокруг – в селе остались только старухи, подростки, бабы да мужики, к службе не пригодные.
– Товарищи! – хрипло выкрикнул Григорьевич и закашлялся – товарищи коммунисты! Мужчины и, стало быть, женщины! Мы тут, в тылу, не для того с вами сидим, чтобы только спать и есть! Да вы и сами это знаете... Помощь наша необходима фронту, как воздух! А потому надобно нам и зимой не сидеть по домам, а начать валить лес, покуда он армии нашей нужон! Трудодни нам подняли, вырабатывать их и зимой надо, так что давайте постараемся! Бабы мужикам подсоблять будут, мужики – пилы и колуны с топорами выделим, сколько надо! Сплавлять по реке будем! Таков приказ нашей партии и правительства, и нам его исполнить надобно, чтобы потом за себя стыдно не было, что солдатики наши там головы склоняли, а мы тут за их спинами прятались!
– На чем тот лес до реки трелевать прикажешь? – послышался голос одного из стариков.
– Лошадь одна осталась, та, что почтовая! Ее запрягать станем! Попеременно с теми деревнями, на которые еще почту возят, будем на ей возить!
– Да там лошаденка хлипенькая, скоро завалится!
– У соседей коня попросим – в некоторых хоть одну-две лошаденки оставили!
– Пошто у нас нельзя было так коней отвоевать? – раздались неуверенные голоса.
– Лошади нонче сами знаете, куда нужны! Ладно, хватит галдеть бестолку! Завтра с утреца, как потеплит после восхода, сразу делом займемся!
Первые похоронки полетели в Камышинки в ноябре месяце, когда задували студеные ветра по сопкам, заносили снег, который вихрился в воздухе воронкой и оседал на жителях деревни, на деревьях и домах плотным, холодным покрывалом. Казалось, никогда это не закончится, так и будет стылая зима окутывать землю и сердца людей. Время словно остановилось и природа замерла в ожидании – плохого ли, хорошего...
Ольга, которая тоже работала на лесоповале, – они с Наташкой обрубали сучья и ветки, складывали их в сторонку большой кучей, деревенские потом их к себе по домам разносили – на просушку и дальнейшую протопку печей в домах – в этот день подругу почему-то на месте не обнаружила. У кого не спрашивала, все отвечали, что знать не знают, где она. Не было и самого председателя... Она решила, что вечером обязательно дойдет до подруги – вдруг приболела и помощь нужна.
Вернувшись домой, переоделась в сухое, прибрала косы на затылок шпильками и уже собралась было одеваться, чтобы пойти к подруге, как вдруг скрипнула входная дверь, и на пороге появилась сама Наташка.
На ней была военная форма и теплая шинель, которая сейчас была расстегнута, словно ей было жарко. Улыбаясь, она смотрела на подругу, а потом подошла и крепко обняла ее.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.