Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 6.
Зато как-то раз вернувшийся с работы Никитка увлек Ольгу на улицу и спросил у нее:
– Хочешь, кое-что интересное расскажу?!
– Рассказывай.
– Я тут давеча почту развозил... Нашу деревню напослед оставил, чтобы завтра отсюда тетку Авдотью увезти в город... И тетке Прасковье, матери Ильи, знаешь, от кого письмо пришло?
– От кого? – спросила Ольга удивленно.
– От подруги твоей, Наташки.
– Вот это да! – удивилась Ольга – чего это она? Может, Илья попросил написать?
– А нешто он сам не умеет? Вроде, в школе хорошо училси!
– Тогда к чему бы это? Знает ведь Наташа, как она ко мне относится...
Ольга задумалась о словах брата, но вскоре выбросила из головы эту не такую уж значительную новость. Дела дома, дела в колхозе позволяли забыть подобные вещи и не думать о них.
Часть 6
– Наташа – Ольга растерялась и не знала, что сказать подруге. Она без слов поняла, что все это означает – как же ты... Мобилизовали тебя?
– Нет! – подруга весело встряхнула своими белокурыми кудрями – я сама, Ольга! Добровольцем! Сейчас на курсы отправят, медсестры, а дальше – на передовую!
– Наташа, так... а как же мать, сестренки?
– Послушай, Ольга! – подруга обняла ее крепко еще раз – я очень люблю сестер и мать, очень! Но там, на войне, мой брат, которого я тоже люблю... и еще один человек... И есть то, что я люблю очень сильно – Родина наша! Потому я сама решила, Оля! Что нужно идти! Сестры подросли, они мамке помогут, а я пойду... Там... люди нужны, девушки, и мужчины, и женщины. Не хочу я в тылу сидеть!
– Наташа, ты же боялась...
Подруга опять весело тряхнула головой:
– Ничего я не боюсь, Ольга! Двум смертям не бывать, а одной не миновать!
И все же в глазах у нее была легкая грустинка, которую она старательно пыталась скрыть от подруги. Взяла ее за руки.
– Я тебе писать буду, Оля. И ты мне пиши, ладно?! Обещаешь?
Ольга пообещала подруге, что обязательно будет писать ей. После этого они еще долго сидели в горнице и тихо разговаривали, пока не пришел Никитка.
У нее из памяти все не выходили слова молодой цыганки, которая ушла с ребенком следом за «своими», и в один из вечеров Ольга, опасливо озираясь, направилась на другой конец деревни, к той самой Соколихе, о которой они когда-то разговаривали с Наташкой. Она никогда не ходила к ней раньше, мать всегда предупреждала детей, чтобы держались от нее подальше, мол, нехорошая старуха, только что отвары разные да мази готовить, а так – ведьма, как есть, ведьма.
Но в этот раз Ольга решила не послушать – ей важно было знать, что сказала та цыганка ей правду, подкрепить хотелось ее слова о том, что Илья вернется, живой и здоровый, и они всегда будут вместе.
Оглянувшись, скользнула быстро к воротам дома старухи, которые почему-то и закрыты даже не были, смущаясь, постучала в тяжелую деревянную дверь.
– Входи – раздался скрипучий голос – с утра ужо тебя дожидаюсь!
«За кого-то другого приняла» – подумала Ольга и толкнула дверь.
Из-за мороза, клубами ворвавшегося в дом, она сначала и не поняла ничего, а потом увидела, что у старухи даже сенок нет – дверь сразу в горницу ведет.
Бабка сидела у печи, за низким столиком, на котором лежало большое количество разных травок. Посмотрела на Ольгу хмуро из-под кустистых бровей, сухие ее и тонкие губы растянулись в улыбке.
– Ну, проходи, давно тебя ожидаю. Че принесла, то давай – было твое, стало мое.
Она довольно проворно приняла из рук девушки солидный кусок пирога с грибами и вареную картошку с маленьким кусочком сала.
– Садись – кивнула на лавку, которая стояла у большого стола посреди горницы, и сама напротив уселась.
– Бабушка – несмело начала Ольга – я спросить пришла...
Старуха руками замахала – замолчи, мол...
– Знаю я, зачем явилась! – сказала она и голос ее стал совсем по-мужски грубым – остальные в дяревне о брюхе своем пекутся, да о том, чем детей накормить, да о том, как поболе на фронт отправить, а она, ишь – о любови заботится!
– Так ведь он на фронте, бабушка! – умоляюще вскрикнула Ольга и заговорила уже тише – мне цыганка одна сказала, что он вернется, и мы будем вместе...
– А пошто тогда ко мне явилась? – сурово спросила старуха – ишь, цыганка ей сказала!
– Бабушка, да мне знать надобно - так ли это! Правда ли!
Старуха замолчала, посмотрела на Ольгу, потом сняла с пояса какие-то бусины коричневые, на нитку нанизанные, стала их перебирать, да губами шевелить. Когда закрыла глаза и казалось, впала в какое-то непонятное состояние то ли сна, то ли яви, Ольга прошептала:
– Бабушка...
Но та только пальцем ей погрозила и продолжила дальше то же самое. Потом наконец глаза открыла и сказала:
– Много тебе, девка, пережить придется... И возлюбленный твой... жив останется, да тока слишком у вас путь друг к другу долгий, не знаю, сдюжите ли...
– Значит, он жив останется? – счастливо улыбнулась Ольга.
– «Жив» – пробубнила старуха – а живые ли они все вернутся оттуда, девка?! Можа, только тело после того ужаса живое, а душа... помреть?
Отшатнулась она от бабки.
– Что вы такое говорите?
– Дело я говорю... Не понимаешь ты ишшо ничего, ибо молодка. Иди! Иди, говорю тебе, устала я че-то! – на непослушных ногах она прошла к кровати, закиданной каким-то нестираным, грязным тряпьем, сняла платок с седой головы, волосы ее были заплетены в две тощие косицы, и улеглась на кровать прямо в одежде, поджав под себя ноги.
Ольге ничего не оставалось, как уйти. У двери она внезапно обернулась – забыла ведь совсем спросить.
– Бабушка! – окликнула старуху.
– Ну че тебе ишшо?
– А когда зацветет багульник?
Старуха быстро и резко села на кровати, кинула на Ольгу злой взгляд.
– Када время придеть – тут он и зацвететь! – и рассмеялась страшным, скрипучим смехом.
– А когда придет это время, бабушка?
– Када перестанут в небе летать птицы огненные, что кидают на землю свой груз страшный, да когда человек на человека перестанеть, как на врага глядеть...
Ольга склонила голову и толкнула низкую тяжелую дверь. Выйдя на морозный воздух, вдохнула его, свежий и холодный – в хижине старухи он был спертый.
Спокойно было оттого, что бабка подтвердила слова цыганки – Илья выживет и вернется домой. А уж как потом найти друг к другу путь – это их забота. Верила Ольга, что преодолеют они все невзгоды и горести и все равно быть им вместе – не обломится об ухабы жизни их любовь и никакая вода и слезы ее не смоют.
Домой шла умиротворенная и успокоенная, душа ее была полна счастья и радости – самое главное, что жив будет Илья, а там дальше – как судьба распорядится. Дома обнаружила, что ругаются мать и Никитка.
– Что вас мир не берет? – спросила у них, когда вошла в горницу на крики.
– Мамка буржуйку продала – с соседнего поселка приехали на конях и забрали – сказал Никитка.
– Которая в чулане стояла? – спросила Ольга, и брат кивнул головой, давая понять, что это так и есть – мам, но зачем?
– В город съезжу, продуктов посмотрю, все не наша деревня, там, можа и есть че...
– Так ведь были деньги – заметила Ольга.
– А батьке я с собой что должна была дать? – как-то истерично взвизгнула мать – или думаете, на что бы он себе по дороге еду покупал, а?
– Так он же вроде... на вокзал сразу – заметила Ольга.
– А там что, до фронту того, в поезде жрать не надо?
Ольга с братом переглянулись. Мать была явно не такой, как всегда. Неужели на нервном ее состоянии так сказывалось то, что отец на фронт ушел? Так ведь сколько таких баб? И у них в Камышинках, и в соседних деревнях...
Горе каждый по разному воспринимает – кто-то держится и переживает все внутри себя, а кто-то вот, как мать, на окружающих выплескивает...
Некогда им было сейчас грустить – переживать – от работы на лесозаготовке уставали так, что еле домой приползали. Ольга даже не ужинала – оставляла свою порцию хлеба и каши брату, молоко свое ему отдавала в тот редкий случай, когда оно было. А как-то утром заметила, что все, что она Никитке отдала, стоит в ее комнате на сундуке. Видимо, принес, когда она спала...
Прошла в горницу, обняла брата за шею.
– Никит, ты чего есть не стал? Я же специально тебе оставила!
– Оль – он как-то по-взрослому, серьезно, посмотрел на нее – ты не меньше меня пашешь, на лесозаготовках столько лопатишь, что не каждый мужик вывезет.
Ольга улыбнулась и ответила:
– Потому вечером сил нет даже рот открыть, чтобы что-то съесть.
– Ешь сейчас - тебе силы тоже нужны, чтобы работать.
Иногда в сельпо привозили что-то из города – то сахара немного, то уже готового хлеба, то муки, то мясных, практически голых костей. В магазине в этот день была настоящая толчея, и Ольга, знавшая старшее поколение своей деревни, думала, что несколько раз и до драки дойдет. Но дородная Авдотья, сбитая и пышная, несмотря на резко снизившийся уровень питания, с красными щеками и вечной улыбкой на лице, с косой, обернутой «короной» вокруг головы, зычно гаркнула:
– А ну, кончай базар! Вам тут не городской магАзин, а сельпо! Я посчитала, сколь нас! Столько в руки и выдам, сколь положено на одного, и нечего тут концерты устраивать! В очередь все, а то сейчас прикрою лавочку!
Характер Авдотьи знали все, и не сомневались, что она свою угрозу исполнит, а потому перестали галдеть и выстроились в очередь.
– Молодец, Авдотьюшка! – похвалил активную бабенку Лука Григорьевич – быстрой порядок навела! Иным генералам поучиться бы у тебя!
– А что?! – Авдотья ухмыльнулась и сложила руки на пышной груди – я могу и армией командовать! – и зычно гаркнула опешившим старикам – стоять! Смирно! Налево – шагом арш!
Старики, посмеиваясь, приосанились и даже сделали вид, что собираются выстроиться в ряд, а Куприян, вечный шутник и балагур, несмотря на возраст, прикрикнул:
– Я бы с таким енералом ишшо две войны протопал!
Так и жили – то плакали, то смеялись, старались шутить, чтобы жизнь совсем уж не казалась безрадостной и дни не летели – серые и одинаковые, как похожие друг на друга листки в газетах, на которых напечатанный текст радости и надежды не придавал совсем. Где-то в райцентре из совсем уж юной молодежи, которых на фронт не брали, организовалась пионерская ячейка, ребята, помимо работы, собирались тесным кружком и писали листовки – поддерживающие и обнадеживающие. Распространялись те листовки по деревням соседним и было в них столько пламени горячих юных сердец, которые поддерживали жителей, что прочитав текст, кто пускал слезу, кто улыбался, чувствуя, как отзывается на эти слова сердце, потом принимались друг друга обнимать, и кажется, работали еще более спешно и споро после тех листовок.
А Ольга все ждала писем от Ильи, казалось ей, что каждая жилка, каждая струнка в ее душе напряжена от ожидания. На лесозаготовках, чтобы не отвлекаться ни на что – еще более остервенело работала, так, что руки даже в перчатках покрывались мозолями от топорища. Дома заваривала густой отвар подорожника, окунала в миску руки, которые огнем горели – лучше плакать от боли физической, чем от душевной...
Наташа, после того, как ушла, написала ей уже целых два письма. Одно – из больницы в городе, там у них курсы проходили. «Много тут народу, Оля, по большей части эвакуированные. Детей много, все измученные, кто-то близких потерял, кого-то ранить умудрилось – непонятно, как добрались до нас вообще. У кого-то загноилось что-то... Одна вот, цыганка, у нас лежала, с младенчиком. Заболела, видать, простыла, а вещей на ней теплых – одна кофта, когда в больницу привезли. Горячечная, в бреду металась, мне так жалко ее было. Глаза и губы сухие, вроде выйдет из бреда -– пить попросит, и снова туда же. Сыночка ее не спасли – так и помер у нее на руках. Говорят, она в больницу очень долго не хотела идти, все думала, сама выздоровеет... Тиф у нее, похоже, еще неизвестно, сколько от нее заразилось, мы-то здесь сразу изолировали ее. Когда младенец умер, вдвоем с врачом вырывали его – она больная, а сильная какая! Я реву, врач орет, она бредит... А потом и сама умерла...»
Ольга вдруг вспомнила с замиранием сердца свою цыганку, ту самую, которой она молоко дала. Она даже не сомневалась, что и Наташа пишет о ней.
А второе письмо получила она от подруги уже в конце февраля. Та писала, что отправляют их в Москву. «Там, Оля, сейчас наши наступают. И правильно – хватит врагам наступать! Теперь мы должны. И если надо – я тоже оружие в руки возьму и пойду в наступление! Но наша задача, как сестер – с поля боя солдат уносить... А может, и в госпиталь определят. Знаешь, я подумала – хорошо бы было, если бы я здесь Илью встретила, правда?! Ты разрешишь мне поцеловать его от тебя?». Дальше подружка рисовала смеющиеся мордочки девочек с косичками и мальчишек с вихрастыми макушками, а потом подписала: «Ладно, не буду целовать, а то ты еще обидишься». Ольга улыбалась – все-таки подруга была еще совсем ребенком, даром, что исполнилось ей восемнадцать лет, как и самой Ольге.
В ответ она писала Наташе серьезные и обстоятельные письма о делах в деревне, о том, что хромой Изотка снова ездил в военкомат, просился на фронт, но его развернули и отправили в деревню, потому что хромой и детей много – сказали, сидеть на месте и в тылу помогать. Изотка же, вернувшись после этого, с горя пошел к деду Куприяну, напился у него припасенного с давних времен самогона, а потом дома устроил жене скандал, ревел на всю деревню, что она нарожала ему «столько дитев, что теперь и на фронт не возьмуть!», и пообещал ей уйти добровольцем, да дальше слов дело не пошло. Писала о том, что даже дурачок Мишка работает на лесоповале, и даже не мерзнет, ходит в одной тужурке на голое тело, а когда топором орудует, тужурку ту сдирает, и так и работает, покрываясь серебристой изморозью, и при этом никакая хворь его не берет. О том, что Авдотья теперь сама ездит в город раз в месяц – за продуктами какими-никакими, на той лошади, которая под почтовые работы предназначена, а возит ее Никитка, которому нынче стукнуло уже четырнадцать.
От Ильи все не было письма, и Ольга уже вся испереживалась и истосковалась. К началу марта у нее от усталости руки опускались в середине уже рабочего дня. Работавшие рядом бабы все поднимали головы в небо, словно стараясь разглядеть признаки прихода весны, но суровая зима не хотела отступать и просто так сдавать свои позиции.
– Будто немец под Москвой! – хохотали женщины, глядя на снежную круговерть в воздухе и застывшие в немом молчании деревья, которые от усилий мужиков жалобно скрипели и в итоге падали в снег, образуя в нем глубокую длинную воронку – и когда только весна появится в наших краях? Все легче было бы!
Начало сорок второго года принесло с собой надежду – авось немец побежит, испугается холода и стужи? Но нет... о конце войны и разрухи и речи пока не шло, и таяла та крошечная надежда, как снег, который начал постепенно таять на просторах Камышинских лугов и полей.
От Наташки пришло очень веселое письмо – она писала Ольге, что все-таки встретилась с Ильей и Алешкой, и встреча эта была радостной и неожиданной! Оба они были живы-здоровы и прекрасно себя чувствовали – Илья очень возмужал, да и Алешка уже не тот мальчик лопоухий, каким был раньше. Полночи они просидели у костра и проговорили, и Илья постоянно про нее, Ольгу, расспрашивал.
Не чуя ног от радости, Ольга в тот же день побежала с Наташкиным письмом к матери Алексея – поделиться радостью. Хотела было зайти и к тетке Прасковье, да вспомнила, что они с ней не в ладах. Значит, и не надо пока идти ей туда...
Зато как-то раз вернувшийся с работы Никитка увлек Ольгу на улицу и спросил у нее:
– Хочешь, кое-что интересное расскажу?!
– Рассказывай.
– Я тут давеча почту развозил... Нашу деревню напослед оставил, чтобы завтра отсюда тетку Авдотью увезти в город... И тетке Прасковье, матери Ильи, знаешь, от кого письмо пришло?
– От кого? – спросила Ольга удивленно.
– От подруги твоей, Наташки.
– Вот это да! – удивилась Ольга – чего это она? Может, Илья попросил написать?
– А нешто он сам не умеет? Вроде, в школе хорошо училси!
– Тогда к чему бы это? Знает ведь Наташа, как она ко мне относится...
Ольга задумалась о словах брата, но вскоре выбросила из головы эту не такую уж значительную новость. Дела дома, дела в колхозе позволяли забыть подобные вещи и не думать о них.
... Никитка очень жалел тех баб, кому похоронки приходили с фронта. Когда получал в райцентре письма на все три деревни, с замиранием сердца сразу обращал внимания на тетрадные листы, свернутые треугольничком. Они, конечно, мало отличались от обычных писем, но Никитка, сам того не понимая, как, сразу научился определять их по каким-то даже ему самому непонятным признакам. Это потом, позже, они запечатывались в официальные конверты с печатью, а тогда, в первые годы войны, ничем практически не отличались от обычных писем.
Сначала Никитка мчался в Груздеву падь – туда писем приходило меньше, так как деревня была не такой, как Камышинки, потом ехал в Загорушки и уже после отправлялся в Камышинки. Загорушки покрупнее будут, и там писем развозилось побольше даже, чем в Камышинках. Сколько же горя увидел Никитка за эти несколько месяцев, с тех пор, как стали приходить похоронки! Рыдали бабы тут же, на улице, падая в снег ли, в серую ли пыль, в зависимости от времени года. Стаскивали платки с голов, рвали на себе волосы, а с другого конца деревни поддерживал это бабье горе вой другой такой же солдатки... Иногда и ему доставалось – словесно – ведь печальную-то весть он принес в дом...
Но в этот раз в Загорушках, когда передал он такой конверт тетке Матрене – до этого ей все письма приходили – она, прочитав, вдруг почернела на глазах, да и схватила Никитку крепкой рукой за волосы.
– Ах, ты, вестник смерти! – трепала парнишку из стороны в сторону, из глаз по морщинистому лицу катились слезы – ты зачем в мой дом явилси? Лучше бы я не зналаааа... Ооооэ – завопила басисто женщина.
– Ай, пустите, пустите, тетка Матрена! – заверещал Никитка, не в силах высвободиться из крепких, натруженных бабьих рук.
– Матрена! Матрена! Пусти парнишку! – к ним со всех концов улицы бежали уже другие бабы – парнишка-то тут при чем?
Еле-еле смогли женщины высвободить Никитку из крепких бабьих рук. Бледная и немая, тетка Матрена упала на руки соседкам, а Никитка вскочил в телегу, стеганул лошадь, и помчался прочь от этого страшного места. Стегал ни в чем неповинную животину, а злые слезы падали и падали на серую ткань рубахи, жгли глаза... На повороте испуганную, взмыленную лошадку занесло, колесо проехалось по нерастаявшей наледи, телега перевернулась, а вместе с ней и Никитка упал на землю, содрав кожу на боку и больно ударившись головой.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.