Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела...
Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме…
А ведь вполне возможно, что эти известные строки никогда не были бы написаны - жизнь иногда совершает непредсказуемые виражи… Юный Борис Пастернак просто бредил музыкой, мечтая стать выдающимся композитором. Иначе и быть не могло: мальчик рос в исключительно творческой семье - отец, Леонид Осипович Пастернак - академик Петербургской Академии художеств, мама, Розалия Исидоровна - прославленная пианистка. Леонид Пастернак дружил с Львом Толстым и первым из художников проиллюстрировал его роман «Воскресение».
Родительский дом ежевечерне превращался в музыкальный салон с участием Александра Скрябина и Сергея Рахманинова, выступлениям которых аплодировали благодарные слушатели - художники Исаак Левитан, Михаил Нестеров, Василий Поленов и Николай Ге.
К тринадцати годам в музыкальном багаже Бори Пастернака уже имелись две прелюдии и одна соната для фортепиано - портфолио готовилось для поступления в Московскую консерваторию. Путь к мечте просматривался до самого горизонта, но оказалось, что у мальчика нет абсолютного слуха…
«Музыку, любимый мир шестилетних трудов, надежд и тревог, я вырвал вон из себя, как расстаются с самым драгоценным», - вспоминал поэт.
Московский университет, затем изучение философии в Марбургском университете в Германии, где преподаватели прочат Пастернаку блестящую карьеру и … снова полный поворот в судьбе, теперь уже навсегда - литература. Именно тогда, в 1913 году он сблизился с кружком футуристов, вступил в литературное объединение «Центрифуга» и познакомился с харизматичным представителем другой футуристической группировки «ЛЕФ» Владимиром Маяковским. В том же году Пастернак опубликовал свой первый сборник стихов «Близнец в тучах»:
Витиеватая ранняя лирика Пастернака была названа Мариной Цветаевой, с которой поэт дружил, «тайнописью» и «иносказанием»: «Пастернака долго читать невыносимо от напряжения (мозгового и глазного), когда смотришь в чрезмерно острые стёкла».
Косноязычными и непонятными считал стихи Пастернака и Сергей Есенин - знаменитые литераторы до того не любили друг друга, что иногда доходило и до нешуточного рукоприкладства. Одну из эпических драк поэтов в редакции журнала «Красная новь» красочно живописал очевидец - Валентин Катаев, отметив дерущихся яркими кличками:
«Королевич (Есенин) совсем по-деревенски одной рукой держал интеллигентного мулата (Пастернака) за грудки, а другой пытался дать ему в ухо, в то время как мулат — с пылающим лицом, в развевающемся пиджаке с оторванными пуговицами с интеллигентной неумелостью ловчился ткнуть королевича кулаком в скулу, что ему никак не удавалось».
После революции семья Пастернаков распалась - родители и сёстры эмигрировали в Германию, не смирившись с уплотнением своей квартиры на Волхонке, превращённой в большую коммуналку. Братья Леонид и Борис остались на родине. В 1922 году вышла книга лирических стихов Пастернака «Сестра моя — жизнь», принесшая невероятную популярность её автору, вскоре Пастернак наряду с немногими избранными слушает в Большом театре выступление Ленина.
Тогда его увидев въяве,
Я думал, думал без конца
Об авторстве его и праве
Дерзать от первого лица.
Из ряда многих поколений
Выходит кто-нибудь вперед.
Предвестьем льгот приходит гений,
И гнетом мстит за свой уход.
В фундаментальном издании «Советская культура», вышедшем в 1924 году, целый иконостас «наших» поэтов. Рядом с Блоком, Есениным, Брюсовым и Городецким - на самом почетном месте Борис Пастернак. Советская власть признала поэта и осыпала милостями: каждый год выходят новые поэтические сборники, он выступает на съездах писателей и даже командирован в Париж на Международной писательский конгресс - все признаки безоговорочного доверия налицо. В 1934 Николай Бухарин на съезде писателей объявил Пастернака лучшим поэтом современности, полностью соответствующего духу времени и запросам нового читателя русской поэзии. Правда, видный партийный деятель отметил некоторую удалённость поэта «от шума битв, от страстей борьбы», замкнутость в «перламутровой раковине индивидуальных переживаний» и эгоцентризм.
«Вечности заложник, у времени в плену» – основной признак творческого человека, Борис Пастернак это очень точно заметил. По крайней мере, в России…
В отчуждении Пастернак оказался сразу же после того, как заступился за арестованных мужа и сына Ахматовой в письме, адресованном Сталину. Имя поэта начало постепенно исчезать из памяти читателей. Нет, поэта не арестовали, не сослали в места не столь отдаленные, обвинив лишь в оторванности от реальной жизни и ошибочности принимаемых решений.
Печатать его стихи, естественно, перестали, и, чтобы как-то жить, Пастернак начал осваивать переводы – великолепная практика и реализация его исключительного таланта. Все мы знаем, что его переводы Шекспира давно вошли в классику как самостоятельные оригинальные произведения. Перевод «Гамлета» занял у Пастернака около тридцати лет, монологи переписывались и дорабатывались, поэт с присущей ему тщательностью воспроизводил сценичность главной трагедии Шекспира.
Борис Пастернак всегда стремился «от поэзии к прозе», трактуя этот переход очень необычно: «стихи — это необработанная, неосуществленная проза». Десять лет он писал свое самое масштабное полотно: «Доктор Живаго» весь, с первой до последней строки пронизан поэзией, сопровождён стихами из уст главного героя — Юрия Андреевича Живаго.
В конце 1958 года Пастернаку присудили Нобелевскую премию «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа». Началась вторая волна травли, даже не волна, а настоящее цунами: от исключения из Союза писателей до требования лишения Советского гражданства. Не было ни одной газеты или журнала, которые не озаботились бы плевком в сторону поверженного Пастернака. Он не роптал, по крайней мере, публично; отказался от Нобелевской премии и из страны не уехал:
«Покинуть Родину для меня равносильно смерти. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой».
Евгений Евтушенко однажды написал: «Пастернака природа задумала как счастливого человека. Потом спохватилась, не позволила стать слишком счастливым, но несчастным сделать так и не смогла». Да, не смогла – он не поддался испытаниям, оставшись навсегда Поэтом – «наследником всего мира, его природы, его истории, его культуры».
За то, что дым сравнил с Лаокооном,
Кладбищенский воспел чертополох,
За то, что мир наполнил новым звоном
В пространстве новом отраженных строф, -
Он награжден каким-то вечным детством,
Той щедростью и зоркостью светил,
И вся земля была его наследством,
А он ее со всеми разделил.
(Анна Ахматова. Поэт Борис Пастернак)
О, знал бы я, что так бывает…
О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью — убивают,
Нахлынут горлом и убьют!
От шуток с этой подоплекой
Я б отказался наотрез.
Начало было так далеко,
Так робок первый интерес.
Но старость — это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.
Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.
Быть знаменитым некрасиво…
Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.
Цель творчества — самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Но надо жить без самозванства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.
И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчеркивая на полях.
И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.
Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.
И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.
Зимняя ночь
Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.
Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.
И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.
И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.
Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Музыка
Жилец шестого этажа
На землю посмотрел с балкона,
Как бы ее в руках держа
И ею властвуя законно.
Вернувшись внутрь, он заиграл
Не чью-нибудь чужую пьесу,
Но собственную мысль, хорал,
Гуденье мессы, шелест леса.
Раскат импровизаций нес
Ночь, пламя, гром пожарных бочек,
Бульвар под ливнем, стук колес,
Жизнь улиц, участь одиночек.
Так ночью, при свечах, взамен
Былой наивности нехитрой,
Свой сон записывал Шопен
На черной выпилке пюпитра.
Или, опередивши мир
На поколения четыре,
По крышам городских квартир
Грозой гремел полет валькирий.
Или консерваторский зал
При адском грохоте и треске
До слез Чайковский потрясал
Судьбой Паоло и Франченки.
Нобелевская премия
Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу ходу нет.
Темный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду.
Будь что будет, все равно.
Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.
Но и так, почти у гроба,
Верю я, придет пора —
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.
Июль
По дому бродит привиденье.
Весь день шаги над головой.
На чердаке мелькают тени.
По дому бродит домовой.
Везде болтается некстати,
Мешается во все дела,
В халате крадется к кровати,
Срывает скатерть со стола.
Ног у порога не обтёрши,
Вбегает в вихре сквозняка
И с занавеской, как с танцоршей,
Взвивается до потолка.
Кто этот баловник-невежа
И этот призрак и двойник?
Да это наш жилец приезжий,
Наш летний дачник-отпускник.
На весь его недолгий роздых
Мы целый дом ему сдаём.
Июль с грозой, июльский воздух
Снял комнаты у нас внаём.
Июль, таскающий в одёже
Пух одуванчиков, лопух,
Июль, домой сквозь окна вхожий,
Всё громко говорящий вслух.
Степной нечёсаный растрёпа,
Пропахший липой и травой,
Ботвой и запахом укропа,
Июльский воздух луговой.
Во всем мне хочется дойти…
Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.
До сущности протекших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
До сердцевины.
Всё время схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, любить,
Свершать открытья.
О, если бы я только мог
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти.
О беззаконьях, о грехах,
Бегах, погонях,
Нечаянностях впопыхах,
Локтях, ладонях.
Я вывел бы ее закон,
Ее начало,
И повторял ее имен
Инициалы.
Я б разбивал стихи, как сад.
Всей дрожью жилок
Цвели бы липы в них подряд,
Гуськом, в затылок.
В стихи б я внес дыханье роз,
Дыханье мяты,
Луга, осоку, сенокос,
Грозы раскаты.
Так некогда Шопен вложил
Живое чудо
Фольварков, парков, рощ, могил
В свои этюды.
Достигнутого торжества
Игра и мука -
Натянутая тетива
Тугого лука.
Февраль. Достать чернил и плакать…
Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.
Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.
Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.
Любить иных - тяжелый крест…
Любить иных — тяжелый крест,
А ты прекрасна без извилин,
И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен.
Весною слышен шорох снов
И шелест новостей и истин.
Ты из семьи таких основ.
Твой смысл, как воздух, бескорыстен.
Легко проснуться и прозреть,
Словесный сор из сердца вытрясть
И жить, не засоряясь впредь,
Все это — небольшая хитрость.
Никого не будет в доме…
Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проёме
Незадёрнутых гардин.
Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк маховой.
Только крыши, снег и, кроме
Крыш и снега, — никого.
И опять зачертит иней,
И опять завертит мной
Прошлогоднее унынье
И дела зимы иной,
И опять кольнут доныне
Неотпущенной виной,
И окно по крестовине
Сдавит голод дровяной.
Но нежданно по портьере
Пробежит вторженья дрожь.
Тишину шагами меря,
Ты, как будущность, войдёшь.
Ты появишься из двери
В чём-то белом, без причуд,
В чём-то впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют.
Снег идет
Снег идет, снег идет.
К белым звездочкам в буране
Тянутся цветы герани
За оконный переплет.
Снег идет, и всё в смятеньи,
Всё пускается в полет, -
Черной лестницы ступени,
Перекрестка поворот.
Снег идет, снег идет,
Словно падают не хлопья,
А в заплатанном салопе
Сходит наземь небосвод.
Словно с видом чудака,
С верхней лестничной площадки,
Крадучись, играя в прятки,
Сходит небо с чердака.
Потому что жизнь не ждет.
Не оглянешься — и святки.
Только промежуток краткий,
Смотришь, там и новый год.
Снег идет, густой-густой.
В ногу с ним, стопами теми,
В том же темпе, с ленью той
Или с той же быстротой,
Может быть, проходит время?
Может быть, за годом год
Следуют, как снег идет,
Или как слова в поэме?
Снег идет, снег идет,
Снег идет, и всё в смятеньи:
Убеленный пешеход,
Удивленные растенья,
Перекрестка поворот.
Гамлет
Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.
На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси.
Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.
Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить — не поле перейти.