В чём главная трудность философского осмысления художественной литературы? В том, что идеи метафизического, онтологического, этического или эстетического характера приходится извлекать из-под спуда сугубо литературной «руды» — фабулы, характеров, художественных образов, особенностей стиля и прочего инструментария писателя, ведь писатель не ставит себе целью дать максимально сжатое и чёткое выражение некоего мировоззрения, он «размазывает» его по десяткам, сотням страниц, решая собственную, сугубо художественную задачу. Вот почему философ, берущийся за анализ литературы, должен быть настоящим рудокопом, извлекающим философские основания писательского мировоззрения из-под груд художественного материала. Именно такую задачу философа я ставил перед собой, читая весьма объёмный — 700 страниц — роман Леонида Леонова «Русский лес», нисколько не сомневаясь, что за описанием самого леса и различных перипетий человеческих взаимоотношений по поводу использования этого леса кроется столкновение не просто мировоззрений, а онтологий и этик.
Магически-реалистическая фабула
Но прежде чем перейти к описанию сути этого столкновения, я обязан уделить внимание фабуле, ведь надеяться на то, что читателю этого эссе знакомо содержание романа Леонова, не приходится, — он давно погребён в груде списанной за исторической ненадобностью макулатуры под названием «советская литература» или «соцреализм». Что, конечно же, говорит не о качестве этой литературы, а о качестве нас, о нашей слепоте, глухоте, беспамятстве и какой-то общей культурной бездарности, позволяющей сбрасывать в Лету целые пласты родной культуры исходя из сугубо политических соображений. Достаточно сказать, что в пресловутой Википедии из семи романов Леонова своей собственной статьи удостоился лишь один, и это не тот, о котором мы здесь говорим.
Итак, в центре романа «Русский лес», одного из поздних произведений Леонида Леонова, лежит конфликт двух учёных-лесоводов. Главный герой — сначала простой лесничий, а потом крупный московский учёный Иван Вихров. С лесом он связан кровно и генетически — родился в лесной глуши где-то на севере, на берегах каких-то неведомых мне, южанину, рек, чьи названия звучат как слова позабытых во тьме столетий языков. Там же, в глубоком дореволюционном детстве, произошёл с ним эпизод, позволяющий отнести «Русский лес» к ранним образцам магического реализма: один из походов в лежащую за пределами селения чащу обернулся знакомством со старичком, о котором ходили легенды как о затерявшемся в лесных дебрях то ли политическом, то ли религиозном, то ли уголовном беглеце, ставшем духом леса, знающим его скрытые тропки и способные кого погубить, а кого спасти тайны. Но там, в самодержавном прошлом, к лесу относились, по мнению Леонова, как и ко всему остальному — по-капиталистически, а значит, в первую голову думали о прибыли, а прибыль берётся от того, что лес рубят и сплавляют по нашим великим рекам, из названий которых мне, южанину, больше всех знакома Волга.
А что же старичок, который жил в лесу то ли годы, то ли века, и открыл свои секреты юной душе, увидев в ней родственные побуждения и устремления? Да пропал он, конечно, когда лес пришли рубить, ещё до революции, при старой жизни, и эта потеря родила в душе юного героя убеждённость, что огульно рубить нельзя, здесь должна быть особая система, здесь должен реализоваться особый подход, за которым скрывается не жажда наживы, не сугубо коммерческий и хозяйственный интерес, даже оправдываемый нуждами человека и человечества, а нечто большее — потребность самого леса, который нуждается в человеке, как и человек в нём, ведь лесу тоже нужно обновление и очищение. Главное — понять, как именно использовать лесные ресурсы, чтобы лес был внутренне здоров и даже благодарен человеку за уход и заботу, и дарил, и одаривал дальше, и помогал выжить, ведь лес не губит, а спасает, если наладить с ним особый контакт, как с Богом, который может попустить беду, может наслать бедствия, а может спасти.
Органицизм против экономизма
И эта задача привела Ивана Вихрова к учёбе на соответствующую специальность, причём в годы первых революций, где он, конечно же (как можно протолкнуть иного героя в прозу зрелых социалистических, а вернее, последних сталинских лет?), сочувствует преображенческим стремлениям нашей, как и по сию пору, поголовно оппозиционной вплоть до бунтовщичества интеллигенции и даже принимает скромное, но посильное участие в революционном движении. Затем он работает лесником в родных местах, где постигает тайны леса не как восторженный ребёнок, а как дипломированный специалист; а дальше — становится крупным учёным, стремящимся наладить коммунистическое лесоводство на научных и вместе с тем на усвоенных с детства трепетных, бережливых, любовных началах отношения с лесом не как с объектом, а как с субъектом. Отсюда проистекает его главный посыл: лес нельзя использовать так, как того требует экономика, ведь если вести хищническую разработку, соотносясь только с практическим интересом, но игнорируя интерес самого леса как органической целостности, то это не будет отличаться от грубой капиталистической эксплуатации, тоже ставящей во главу угла сугубо человеческий интерес. И тогда нарождающийся коммунизм не будет ничем отличаться от прежнего капитализма, а значит — нарочито провокационная, манипулятивная мысль — и революция была зря, и новый человек в своём узком утилитаризме ничем не отличается от прежнего, самодержавного человека?
Очевидно, что нужен новый, неутилитарный принцип, и он в конечном итоге находится: брать от леса не больше, чем тот способен давать безболезненно для себя, иначе боль леса обернётся «болью» всех связанных с ним экосистем — рек, степей, пахотных земель и даже тундры. И даже атмосферы, ведь лес участвует во всемирной циркуляции влаги, этом перпетуум мобиле нашей живой планеты, возможном только внутри глубокого познания природных закономерностей, причём познания скорее органицистского, чем механистического — на путях голой механики нет ничего вечного, всё однажды теряет первоначальный импульс и угасает из-за всемирного трения, понятого как сопротивление живой жизни настойчивому давлению бездушных механизмов.
Лес как безмолвное сырьё
Казалось бы, идеи Вихрова об учёте внутренних потребностей леса как субъекта достаточно простые, и какой-то контрреволюционной крамолы в них трудно найти, разве что объективный идеализм (кстати, почему вдруг объективный? Потому что для европейского человека Нового времени существует только своя собственная субъективность, а любой другой субъект признаётся им не более чем объектом) и весьма подозрительный органицизм. В общем, трудно найти здесь антисоветскую крамолу, но это если не стараться; и, конечно, находится человек, который старается: это товарищ студенческой юности Вихрова, тоже крупный учёный Грацианский. Всю научную карьеру Вихрова этот человек стоит у него за спиной и критикует, критикует близко к травле и обличению. В конце романа мы узнаём, что Грацианским двигала не научная честность, не бескомпромиссная борьба чистых идей, а старая размолвка и даже прямое предательство: завербовал его агент царской охранки, и даже по сей день, роковым летом 41-го, продолжает руководить его деятельностью из-за рубежа, сумев использовать личную, связанную с любовными делами юности обиду Грацианского на Вихрова для пользы контрреволюционного дела. Но мы это сюжетное завихрение оставим для строгого суда литературоведов или любителей политической борьбы; нас же здесь интересует борьба исключительно идейная, и ей места в романе уделяется достаточно.
Итак, что же предлагает Грацианский якобы по заданию иноагентов, но как-то парадоксально созвучно хозяйственным устремлениям молодого советского государства? А предлагает он использовать лес так, как это нужно экономике, нисколько не сообразуясь с нуждами и потребностями самого леса, не соизмеряясь с его внутренней органической жизнью, и уж тем более не обращая внимания на ностальгические слёзы всяческих старичков-лесовичков, у которых хозяйственная нужда стремительно индустриализирующегося государства отбирает последний приют, услаждённый грибками, ягодками и медком, а также личной романтической историей, неразрывно связанной, как это и бывает у романтиков-органицистов, с жизнью природы.
Руби лес, в общем, и ни о чём не думай и не поддавайся на романтические иллюзии и сентиментальные сожаления растревоженной души, наблюдавшей молчаливое движение срубленных стволов по русским рекам в южном направлении, существенная часть которых, то есть стволов, гибнет. Но не волнует это лесопромышленников, ведь прибыль всё равно больше, чем потери, и точно так же не волнуют потери советское государство, ставящее гигантские планы лесозаготовки. Разумеется, верноподданническая идеология Грацианского больше импонирует государству, нежели осмотрительная и какая-то робкая, деликатная, подозрительная в своих онтологических основах философия Ивана Вихрова, и нимало не смущается это государство тем, что повторяет «хищнические» установки капиталистического общества: одно дело дела доктринальные, и совсем другое — задачи индустриального развития, которые выше и более общи, чем идеологические тонкости и нюансы надстроечного характера. Лес здесь — не более чем сырьё для промышленности, и разве кто-то скажет о его субъектности, не боясь погрешить против материалистического принципа понимания природы? За такое можно и пострадать, например, отправившись этот самый лесной «субъект» валить где-то далеко на севере, как отправился при Сталине мой прадед Константин, да так там, среди стволов, болот и чащоб и остался навсегда: не нашлось для него, поволжского немца-степняка, своего старичка-лесовичка, укрывающего и спасающего.
Онтология хищника
Но какая онтология, какой глубинный взгляд на мир стоит за артикулируемой в романе философией главных героев? Понятно, что Леонид Леонов своими авторскими ухищрениями заставляет нас симпатизировать Вихрову, надавливая на нашу врождённую сентиментальность, уже самим фактом выдвижения его на главную роль побуждая солидаризироваться с его мнением. Более того, Леонов вынуждает нас противостоять онтологии Грацианского на том основании, что он связан с иностранными контрреволюционными силами, и это, конечно, манипуляция, направленная на правоверного советского читателя и ещё более — на органы власти, кои не замедлили выдать Леонову государственную сталинскую премию — кстати, первому из советских писателей.
В потребительской идеологии Грацианского Леонов заставляет нас видеть только реализацию старого принципа: человек — хозяин природы. Очевидно, что он восходит к библейской идейной матрице, в которой Бог после сотворения мира поставил человека венцом творения над всеми тварями и отдал всю сотворённую природу в пользование человеку, и даже дал ему задание дать тварям имена, словно бы выполнив за Бога финальную задачу — поименовать творение, как именуют свои романы писатели, свои картины художники и свои симфонии композиторы. Этот взгляд на мир сохранился в эпоху Модерна, когда наука, казалось бы, эмансипировалась от иудео-христианской мировоззренческой матрицы, но, на самом деле, абсорбировала её главный этический принцип: человек — хозяин природы и единственный её субъект, преобразовав доктринальный принцип в принцип гносеологии: субъект познания отделён от объекта познания и противостоит ему. Вот почему эпоха Модерна философски последовательна: её капиталистическая практика прямо следует из соответствующей гносеологии, и потребительская этика не знает преград на пути эксплуататорского природопользования.
Но, казалось бы, причём тут нарождающийся социализм советского образца? А притом, что марксистская идеология — не преодоление Модерна, а самонадеянная попытка его завершения, и потому последовательная реализация модернистских интенций неизбежно приводит к такому же природному потребительству, как и в случае с капитализмом — ещё одним продуктом Модерна. Общая платформа — индустриализм — скрадывает идейные различия на фоне жажды практической пользы, из-за чего позже родится концепция о конвергенции двух систем на основе общих экономико-технологических принципов.
Итак, потребительская идеология Грацианского, утверждавшего, что индустриальное общество, идущее от капитализма к коммунизму через промежуточную стадию социализма, не должно обращать внимание на сентиментальное отношение к природным ресурсам, в частности, к лесу, предполагает: их надо использовать настолько, насколько того требует план социально-экономических преобразований на пути к предельно-историческому этапу развития общества. И такой подход находит одобрение у высших чинов государства, из-за чего Вихрова многие воспринимают как романтика-идеалиста, что для гегелевско-марксистского государства сродни статусу маргинала, каковыми маргиналами, наверное, для Гегеля, даром что он тоже идеалист, с определённого периода стали его бывшие друзья — натурфилософ Шеллинг и романтики братья Шлегели, а может, тайно, в глубине души, в противовес светским и эпистолярным славословиям, и сам Гёте.
Лес и человек нуждаются друг в друге
А теперь главное: так что же собою представляет мировоззрение Вихрова и его создателя Леонида Леонова? Выше мы уже упоминали главный принцип — лес нуждается в человеке, а теперь развернём его при помощи пары цитат из обширной лекции Вихрова, прочитанной им перед первокурсниками Лесного института. «Лес является единственным открытым для всех источником благодеяний, куда по доброте или коварству природа не повесила своего пудового замка. Она как бы вверяет это сокровище благоразумию человека, чтобы он осуществил здесь тот справедливо-плановый порядок, которого сама она осуществить не может». Итак, перед нами снова философия истории, и снова, как у Гегеля (никуда от этого Гегеля, видимо, не деться, каких взглядов ни придерживайся!), история человеческого общества начинается где-то в глубине природы, где зарождается разум и ведёт к появлению разумного существа, который обязан продолжить тёмную, глухую, неразумную работу духа вплоть до осознания им, человеком, неких абсолютных истин о молчаливом мироздании.
И Вихров разворачивает эпическую картину симбиоза природы, в частности, леса, и человеческого общества, а конкретно — русского народа: лес с самого начала становится питательной средой для его этногенеза, позволяя отдельным славянским племенам поселиться отдельно от других племён, населить собой покрытую лесом равнину, в которой есть всё для компактного, обособленного проживания. Племенной первосубстрат русского народа поселился в лесу, он получал от него материал для строительства жилищ, пропитание, источник сказочной мифологии, средство обогрева, защиту от иноземцев, ведь и удар ордынской стихии первым принял на себя лес, затруднив вторжение «евразийцев», и на протяжении веков лес давал материал для строительства засечных черт, отделявших добрых лесных русских от злобных степняков, ныне стёртых с антропологической карты мира.
Шли века, но сущностно ничего не менялось — лес создавал материальную основу жизни русского народа, с каждым новым витком технологического прогресса позволяя получать от древесины продукты всё более глубоких степеней передела со всё более весомой добавленной стоимостью, так ценимой марксистами. Для любого другого учёного в этом процессе лес выступал бы чистым объектом преобразующего воздействия человека, но для Вихрова лес — это субъект, который как будто бы сознательно вёл человека на его пути прогресса, надеясь, что и человек сослужит лесу службу. Но какой же «справедливо-плановый порядок, которого сама природа осуществить не может», требуется от человека?
Дело в том, что лес — не статичная система, а постоянно порождающий самого себя организм. Словно в согласии с философией жизни Бергсона, Зиммеля и других европейских мыслителей, лес в каждый момент времени осуществляет переход из своей потенциальной субстанциальности в материальную актуальность, то есть порождает всё новые и новые тонны древесного материала. В итоге лес оказывается переполнен, замусорен этим материалом, отмирающим и растворяющимся в природе гораздо медленнее, чем порождается новая древесная материальность. Так лес стареет, дряхлеет, превращается в непроходимую чащобу, в которой молодняк, более всего нуждающийся в Солнце, более всего заслонён от него отпавшей от жизни, но не способной быстро растворить свой материальный субстрат древесиной. Есть у такого леса естественный механизм саморегуляции — пожары, но эта стихия слепа и глуха, она не щадит никого и ничего и нисколько не соизмеряет свои усилия с истинными потребностями леса в обновлении и удалении отмершего субстрата.
А с другой стороны, там, где лес уже потерял свою природную силу, но всё ещё жаждет материального самоутверждения, человек должен собственными усилиями породить эту материальность, то есть — посадить лес. Только человек способен собственноручно осуществить переход потенциальной субстанциальности леса в материальную актуальность. Так лес при помощи человека самоутверждает себя в мире и побеждает своих извечных антагонистов — степь и тундру.
Вот почему лес как субъект нуждается в другом субъекте, который бы на основании разума, а не слепой стихии мог вынимать из леса чрезмерный объём материального ресурса там, где он избыточен, и порождать этот ресурс там, где он недостаточен. И тем самым человек на основе разума и его порождения — плана — создавал бы исчисленную гармонию между исчезновением старого и порождением нового. То есть человек на некотором этапе своего социально-экономического развития должен научиться брать у леса именно столько, сколько лесу нужно отдать для собственного свободного, неотягощённого существования, и в то же время дать лесу столько, сколько он жаждет, но не может получить собственными усилиями. А если человек из-за своих нужд вдруг взял слишком много и отдал слишком мало, природная гармония будет нарушена и наступят тяжкие последствия для непонятливого человечества. И в частности, для русского народа.
Именно такова вихровская концепция лесовозобновления, идущая на смену концепции голого хищнического лесопользования, отстаиваемой Грацианским в его сиюминутно понятом государственном интересе. Человек в рамках концепции лесопользования — не эксплуататор, а «великая направляющая сила мироздания». Но чтобы в полной мере стать таковой, он должен подсмотреть таинственную взаимосвязь, объединяющую все естественные явления в живой, целостный организм, чтобы облегчить и ускорить работу природы в её стремлении к совершенству, которого она расточительно, мириадами опытов и с жёсткой выбраковкой добивается вслепую. В этом цель и смысл человеческого разума — возглавить и усовершенствовать эволюционный процесс, но эта задача, конечно, уже одного из далёких будущих этапов. А сейчас достаточно хотя бы брать из леса и отдавать лесу такой объём ресурсов, который не нарушает природный баланс, а, напротив, поддерживает его в равновесной устойчивости.
Русский путь — третий путь
Итак, очевидно, что концепция Вихрова и его создателя Леонида Леонова — это вовсе не примитивный экологизм, к которому роман «Русский лес» зачастую приписывают. Так как в Советском Союзе в процессе индустриализации активно преобразовывали природу, логично, что возникло сопротивление этим процессам среди всегда немного фрондирующей творческой интеллигенции, видевшей в таком преобразовании не только нарушение природных процессов с непредсказуемыми последствиями, но и разрушение привычного уклада русской жизни (достаточно вспомнить «Прощание с Матёрой» Валентина Распутина).
Но экологизм как идеология никогда не мог удержать себя в рамках простого увещевания о необходимости беречь природу: доходя до своих логически предельных форм, он постулировал эмансипированную от человека самоценность природы. А отсюда один шаг до признания, что природе было бы лучше, если бы человека вообще не было, ведь он оказывает на природу только разрушительное воздействие и ничего полезного ей не даёт. Такой шаг был сделан в современной западной экологической идеологии, где человек обвиняется в сугубо негативном, уничтожающем антропологическом воздействии на природу. Подобная идеология, фактически, выступает против как иудео-христианской мировоззренческой матрицы, споря со статусом человека как владыки природы, так и с модернистским воззрением на человека как единственного подлинного субъекта, оказывающего на природу преобразующее воздействие и лишающего её статуса объекта. Вот почему экологизм — это продукт постмодерна, отрицающего особое, гносеологически и аксиологически выделенное положение человека в универсуме, положение, на котором во все времена покоился гуманизм. С точки зрения так понятого гуманизма коперниканский переворот в истории науки стал первым серьёзным выпадом против библейского взгляда на мир. Ведь он выбил космологические основания из-под идеи о центральном, господствующем положении человека в мире, а значит, до всякого модернизма открыл путь к постмодернистской децентрализации онтологии и антропологии. Именно от Коперника тянется нить к современному экологическому антигуманизму, и отсюда становится понятно, почему христианская церковь как институт утверждения гуманистической онтологии боролась с постулируемой Коперником гелиоцентрической картиной мира.
Итак, постмодернизм, направленный на децентрализацию представлений о мироздании, стал подлинным антигуманизмом, выдвинув на первый план экологизм как передовой идеологический таран против центрального положения человека в универсуме. Очевидно, что в современном западном мировоззрении правит балом именно такой антигуманистический постмодернистский экологизм, в своих крайних следствиях приводящий к оправданию прямого геноцида: человеку якобы необходимо перестать размножаться, чтобы сократить антропологическую нагрузку на природу и этим спасти её. В этом контексте учение Леонида Леонова представляет собою оригинальный третий путь между геноцидальным антигуманизмом и хищническим природопользованием.
Характерно, что именно в недрах русской культуры родилось такое учение, которое не делает человека ненужным звеном в развитии природы, но и не делает природу безмолвным объектом эксплуатации. Третий путь предполагает, что технологический прогресс человечества вдохновлён самой природой, нуждающейся в тонком, разумном, качественно и количественно высчитанном и исчисленном воздействии на природу ради её собственного благополучия. И ради благополучия самого человека, ведь в этой картине мира между интересами человека и природы нет никакого противоречия.
Человек нуждается в природе, но и природа нуждается в человеке, и вот так, удовлетворяя обоюдные нужды, человек и природа могут построить сбалансированную систему взаимовыгодного взаимодействия. Главное для нас сейчас — отринуть бинарную западную схему, согласно которой один полюс, будь то человек или природа, обладает правом на торжество в вечном противостоянии субъекта и объекта, и найти основания гармонического единства субъекта и объекта в общем и взаимовыгодном целеполагании.