Вчера был очень тихий вечер. В тихом центре Москвы, на тихой улице Достоевского. Раньше она называлась Божедомка - это Света сказала, москвичка коренная. Скажет мельком, а ты потом переваривай ассоциации.
Прямо она говорит другое.
- Ты что, не знаешь такого-то?! Ты там вообще уже совсем? Приходи послушай, он же великий вообще!
И свои дела уже кажутся несущественной ерундой, когда у них там творится история и культура. Бросаешь все мелкое, мещанское, выскакиваешь из своего информационного пузыря, бежишь, убеждаешься - великий! Если бы не Света, и не узнала бы никогда. Зато во вторник в два пополудни разговор со словами «рассылка» и «продвижение» Света заканчивает словами «щас в парную пойду».
- Одна?
- Там так хорошо…
А вечером она - в театр, в консерваторию, на лекцию. Или на хор. Как же хорошо, наверное, петь хором каждый обычный четверг! Играть в преферанс в воскресный вечер… И не спит вообще, наутро ресницы подкрасит, и глаза уже блестят, а нисколько не слипаются.
Большая часть зала - это были друзья Светы, которым она за одно звуковое сообщение так порекомендовала спектакль, что некоторые (например, мы) брали по 5 билетов сразу. Круг знакомых Светы сформировал высокую плотность творческой интеллигенции на зал, а мы пятеро ее разбавили - олицетворяли народ.
В тихом центре Москвы
В тихом музее Достоевского (телефон отключаешь и сразу кажется, еще тише становится, но еще тише оказалось невозможно) был тихий спектакль. Когда Залина вела карандашом по страничке скетчбука, получался почти шум, и она не стала рисовать. Стала погружаться в происходящее. Потому что смотреть такой спектакль недостаточно. На что там смотреть? Два актера и реквизит- четыре стула. Даже свет в зале не выключали.
Иван Федорович Карамазов разговаривал со Смердяковым. Может, кто и может представить, как герои Достоевского разговаривают тихо, я не могла. Потому и не перечитываю классика. Внутри его книг мне всегда было громко и звук такой, не «железом по стеклу», а скорее напряженное дребезжание и головная боль следом.
Тут Иван Федорович и Смердяков разговаривали с паузами, осторожно ходили по маленькой сцене, и ни одна половица не скрипнула. Мы будто на острове или внутри пузыря. Смердяков совсем не противный, скорее потерянный.
«— Можешь со мной говорить? — спросил Иван Федорович, — очень не утомлю.
— Очень могу-с».
Снаружи на Божедомке только звук трамвая. А внутри тихий текст Достоевского звучит и раскрывается по-новому, переозвучивается, не становясь понятней. Но мы и не ждали. Кому надо понятного в театр в музее Достоевского не ходят.
В антракте хотела было съесть банан, но тут же подавила порыв - какой банан, когда тут такое особенно-чистое искусство, а снаружи музей и посмертная маска Федора Михайловича. Не совместимо.
Смердякова играл Олег Готовский, Ивана Карамазова Алексей Левинский. Не то чтобы «играли» и совсем не то, что «в образе». А что это за метод, я не знаю, и что страннее, не знали его и друзья Светы. Мне показалось, актеры озвучивают внутренний голос, который притворяется, что он не главный. Вроде как тушуется, а сам наседает и говорит страшные вещи.
«По азарту, с каким ты отвергаешь меня, — я убеждаюсь, что ты все-таки в меня веришь». И смущенная усмешка, и в зал не смотрит, отводит глаза, теребит пальцами ниточку. По мне, так дребезжание внутри Достоевского от этой манеры, псевдосмущения и тишины только усилилось. Переместилось вглубь зрителя.
Левинский же и поставил спектакль «Разговоры». И подарил мне две надежды: что я могу вернуться и прочитать «Братьев Карамазовых» и ничего страшного, и что в 77 лет можно выглядеть молодо - не за счет внешних признаков, а благодаря легкой, светлой, пластичной энергии. Но над ее излучением надо работать, сначала очиститься, потом духовно расти… Успею ли?
Уходить не хотелось, хотелось удержать настроение, удивление, не сразу погружаться быт, побродить по музею, глянуть на настоящий котелок великого ФД, представить, что изразцовые печи нагреты…
Света пошла с друзьями пить правильное пиво, они привыкли к культурным и другим потрясениям. А я несла впечатление домой, как в закупоренной баночке, и думала, что когда не останется ничего, у нас по крайней мере, останется все это - театр, литература, Света и тишина.
