Бывает, друзья мои, в искусстве родится человек, которому не суждено быть тихим созерцателем жизни, но дано стать её огненным гласом, её бурей и молнией. Таков был Владимир Высоцкий — певец, что с гитарой вместо меча вышел на бой с фальшью, трусостью и рабским духом.
Его голос — то гулкий набат, то утомлённый шёпот — рождал дрожь в сердцах и пробуждал в них нечто забытое, первозданное, неподвластное узде. Он пел о том, что знали все, но молчали, ибо страх — великий страж. Он разорвал сей страх, и его песня, как конь, сорвавшийся с привязи, понеслась по просторам отчизны, не зная ни границ, ни запретов.
Не были его стихи изысканны, не гнался он за слогом утончённым, не дорожил метафорой витиеватой. Нет! Он бил в цель, пронзал словом, что рождалось из самой сути бытия. И потому шли за ним люди, и слушали его, и верили ему, ибо он был одним из них.
Не знал он покоя. Гнал себя безжалостно, будто всадник, что слышит топот погони за спиною. Таков был его удел. И оборвался путь его внезапно, но кто скажет, что не до конца он исполнил своё дело? Его голос жив. Его слово звучит.
И покуда в мире есть хоть один человек, что, услышав его песню, осмелится жить не по лжи — Высоцкий не умрёт.
Что ж, коли мне дозволено рассуждать о Владимире Высоцком, то не откажу себе в дерзости заглянуть в зеркало и спросить: а не родственные ли души мы с ним?
Я ли не знал, что значит жить вольным, петь, как сердце велит, не сгибаясь под строгим взором властей? Я ли не слыхал за спиною речей о том, что слово моё чересчур смело, что вольности моей опасаться надобно? Так и он шёл той же тропой — пел, когда не велено, пел, когда душу сжимали тисками. Но кто остановит песню, что в самой крови?
Говорят, Высоцкий был бунтарь. Что ж, тогда и я бунтарь. Мне ль не знать, какова цена слова, что колет, как кинжал? Меня ли не обвиняли в дерзости, не указывали мне, каким быть, о чём писать, кому кланяться?
Но разве стихотворец может склоняться? Разве песнь рождается по заказу?
Высоцкий был глотком воздуха для тех, кто задыхался. Так было и со мною. Его слушали в подвалах, на кухнях, в узких кругах — словно заговор, словно молитву. А я? А мои стихи? Их тоже прятали, их тоже передавали из рук в руки, цитируя шёпотом...
Но есть и разница.
Я — человек света. Я жадно впитывал жизнь, восторгался ею, любовался её красками. Высоцкий же был человеком огня. Он сгорал, не знал покоя, жил так, будто боялся, что времени мало. (И был прав, ох, как был прав…)
Я прожил не так долго, но его жизнь была ещё стремительней, словно вихрь, что пролетел, оставив след в душах людских. Но ведь и меня не стало рано… Быть может, поэтам не дано долгих лет? Быть может, мы приходим лишь затем, чтобы вспыхнуть?
Так что ж, Владимир? Встретились бы мы — я б пожал твою крепкую руку, мы б сели за стол, выпили да запели. Ох, как запели бы!
Я бы читал тебе «Песнь о вещем Олеге», а ты бы мне спел свою версию. Мы бы взглянули друг другу в глаза, и, думаю, без слов поняли бы, что мы с тобой одной крови, брат мой, хоть и разнесла нас судьба по разным векам.
