Они начали свой путь в небе, чтобы парить. Но вернулись с заданием убивать. 1911 год, Ливия. Итальянский пилот Джулио Гавотти, привязав к сиденью четыре гранаты, пролетает над турецкими позициями. Его «Этрих-Таубе» трясётся, как испуганная птица. Он выдергивает чеку зубами, бросает гранату вниз и крестится. Взрыв. Пыль. Крик: «Боже, что мы наделали?» — растворяется в гуле мотора. Это был первый шаг в эру бомбардировок — когда небо утратило свою святость.
«Голуби» с когтями: когда нежность стала оружием
Изначально аэропланы использовали как глаза армии. «Летайте, смотрите, рисуйте карты», — говорили пилотам. Но в окопах уже зрела другая мысль:
А что, если вместо карандашей мы сбросим железо?
— Помню, как капитан вручил мне ведро с гвоздями, — смеялся французский лётчик Ролан Гарро.
— Он сказал: „Бросай на головы этим сволочам!“ Я промахнулся. Попал в корову.
Смешно? Только до тех пор, пока в 1914 году немцы не подняли в небо Цеппелины. Эти сигары смерти несли тонны взрывчатки. Лондон горел, а дети, заливаясь смехом, кричали: «Смотрите, драконы!»
Но настоящую революцию произвели не дирижабли, а хрупкие машины с пропеллерами.
Рождение монстров: «Илья Муромец» и кошмар в небе
Россия, 1913 год. Гигантский биплан «Илья Муромец» Сикорского пролетает над Петербургом, привлекая восторженные взгляды. Спустя год он станет первым в мире бомбардировщиком. 400 кг бомб, пулемёты, экипаж из пяти человек. Немцы, увидев его, назовут «летающей крепостью».
— Мы брали всё: гильзы, шрапнель, даже кирпичи, — писал стрелок Алексей Кожин.
— Однажды сбросили рояль. Попал в штабной автобус. Капитан хохотал: „Это Шопен для фрицев!“
Но настоящий ад начался, когда бомбили по-настоящему. Ночь на 25 февраля 1915 года. Экипаж «Муромца» сбрасывает фугасы на станцию Пржеворск. На земле — паника: «Чёрт! Они в небе! Они ВЕЗДЕ!»
Дневник дьявола: что чувствовали первые бомбардиры
«15 сентября 1915. Сегодня сбросили 10 бомб. Одна угодила в церковь. Видел, как люди бегут из огня, как муравьи… Господи, за что мы молимся? За убитых или за то, чтобы убить?» (Из дневника немецкого наблюдателя Фридриха Вайса, сбитого над Верденом).
«Мой брат погиб под Аррасом. Вчера я бомбил немецкий госпиталь. Видел кресты на крыше. Сбросил снаряды. Теперь мы квиты? Нет. Не квиты!» (Записка французского пилота, найденная в обломках «Фармана»).
Первые пилоты сходили с ума. Летчики, недели не спускавшиеся на землю, начинали кричать, что бомбы — это дети, а моторы поют им погребальные гимны.
Технологии возмездия: как война перекраивала небо
К 1917 году аэропланы уже не бросали гвозди. Инженеры начали соревноваться в изобретении ужасов:
- Зажигательные бомбы с термитом, плавящие сталь.
- «Слёзы» — кассеты с тысячами стальных игл.
- Первые бомбовые прицелы — железные рамки, через которые пилоты целились, как в прицел винтовки.
Но самые страшные «изобретения» рождались в головах. Немецкий ас Эрнст Удет вспоминал:
— Мы привязывали к бомбам свистки. Когда они падали, вой сводил людей с ума ещё до взрыва. Они называли это „криком гарпий“.
Почему вальс Штрауса звучал на высоте 3000 метров?
Война — театр абсурда. Британские пилоты перед вылетом слушали патефонные пластинки. «Летающий цирк» Рихтгофена рисовал на своих фюзеляжах алые сердца и девичьи имена. А экипаж «Муромца» сбросил на немецкие окопы… мешки с конфетами и запиской: «Сладкого вам Нового года!» В ответ прилетела бомба с надписью: «Спасибо. Возвращаем угольки».
Но за этим безумием скрывалась простая истина: первые бомбардировщики не убивали города. Они уничтожали саму идею, что война может иметь границы.
Что осталось в небе?
Сегодня стелсы и дроны — потомки этих хрупких этажерок. Но если прислушаться к гулу реактивных двигателей, можно услышать эхо старых пропеллеров. И их голоса:
«Мама, я лечу! Смотри, как высоко!»
«Цель вижу. Сбрасываю…»
«Почему они не бегут? Неужели не видят?»
А вы когда-нибудь задумывались, сколько душ осталось висеть между землёй и небом? Они всё ещё там — пилоты, которые так и не решили, летят ли они к Богу или от Него. Их крылья давно истлели, но смерть, которую они посеяли, всё ещё прорастает чёрными цветами в старых воронках.