Предыдущая часть:
Карцер
И все-таки море останется морем,
И нам никогда не прожить без морей.
И.Шаферан
Когда начинаю я рассказывать о своей службе, то нет-нет да кто-нибудь и поинтересуется: «А карцер на корабле есть?».
Тогда я рассказываю им так.
- Что такое карцер? Не знаю. Я там за три года ни разу не был. Туда тех, кто из увольнения приходил пьяным, отправляли. Вот они нам рассказывали о нём следующее:
- Таким как у нас на корабле, карцер был ещё со времён царского флота. Это просто комнатка, в которой на самом деле устроен склад с матрасами. Завели нас туда, пьяных, дверь заперли, у двери матроса с винтовкой поставили, не выйдешь. Ну, мы, пьяные, повалились на эти матрасы и спать. Завтрак, обед и ужин нам приносили, а выйти ни-ни. Карцер это самое лучшее место на корабле: на построение не ходи, в работах не участвуй, лежи и ешь. Карцер, ребята, это счастливое место, где ты можешь, наконец, отоспаться!
Шутили они, конечно, неприятно им было от того, что в карцере сидели, но фасон держали перед новичками.
Дивизион живучести
Летят белокрылые чайки, —
Привет от родимой земли!...
И ночью, и днем
В просторе морском
Стальные идут корабли!...
(С.Фогельсон)
Служить на Тихоокеанском флоте – значило служить в морском климате. Летом - повышенная влажность, зимой же пусть морозы и не особенно серьёзные, а неприятности бывают большие.
Среди нас, моряков КТОФа бытовало мнение, что служим мы в постоянной чилимии. Когда чилимия - накрывала Приморье, то не знаешь чего ожидать. Всё возможно: и дождь, и снег с дождём, и мороз может ударить или оттепель наступить, да всё это и с ветерком, который с моря дует. А главное, что кругом весь воздух пронизан мелкой, мерзкой, дождевой пылью.
В первый год своей службы выпало нам с ребятами таскать грузы на корабль: клапанов водопроводных, разных клинкетов и пр., работали мы с голым торсом и я получил небольшие царапины на груди. Поднимаюсь я после работы на корабль, иду мимо вахтенного офицера у кормового флага.
- Это что такое?! – заволновался вахтенный офицер и на мои царапины показывает.
- Да так, небольшие царапины. Заживёт! – бодро отвечаю я, удивляясь его волнению.
- Нет, нет. С открытой раной срочно надо в медчасть! Срочно!
- Есть! – отвечаю я и бегу в медчасть.
Врач тоже к моим царапинам отнёсся как нельзя более серьёзно. Обработал их, продезинфицировал, мазью помазал, советы дал, и я пошёл к себе в кубрик. Так вот эти царапинки из-за морского климата долго гноились, около двух месяцев не заживали. Открытые раны - это вам не шуточки, заживляются тяжело в условиях морского климата. Чилимия - одно слово.
Стояли мы как-то зимой на своей родной военно-морской базе, в бухте Стрелок. Я не на вахте, отдыхаю. Уже и вечерний девятичасовой чай прошёл, ко сну начинаем готовиться.
Тут в кубрике звонит телефон, дневальный подымает трубку и, слушая что-то, нам орет:
- Дивизион живучести! Построение на юте в полном составе, кроме вахтенных у действующих механизмов! Форма одежды зимняя - шинель, шапка!
В это время вахтенный на вахте по трюмам и системам воду на корабль принимал, да замешкался, отвлёкся или просто проворонил (ЛОПУХ!), а может и шланги неправильно подсоединил. Так получилось, что вода в пожарных шлангах застряла и уже схватываться морозом начала, зима все-таки.
Тут этот матрос трюмный с вахты к нам в кубрик вбегает, офицеру о замороженных шлангах докладывает. Что стало!...
- Всем, всему ДЖ (дивизион живучести) на ют! Топтать шланги! – раздался приказ.
Поднялся весь ДЖ, быстро оделись, из кубрика выбежали и в корму корабля бежим , на ют крейсера подымаемся. Матросов 40-45 нас прибыло. Видим, на корме лежат два шланга замёрзших, две змеи на палубе крейсера, метров по пятьдесят в них будет.
Поделились мы человек по двадцать на каждый шланг и начали своими прогарами, нашими каблуками, топтать замёрзшие шланги.
Бегаем по ним туда-сюда, а это метров по пятьдесят. Знаем, что если лёд в шлангах не разобьём, то придётся нам их вниз стаскивать, там размораживать. А как стаскивать? Перегибать нельзя, они сразу сломаются. Поэтому лучше каблуками поработать, лёд разбить и избавить и свой ДЖ и корабль от больших проблем. Ледяные пробки шланги запросто разорвут.
Старослужащие рассказывали , как им приходилось вот такие замёрзшие шланги аж к себе в кубрик затаскивать через чужие кубрики дизелистов и электриков. Воду талую из них прямо на пол кубрика выливали. Хлопот с этими шлангами тогда столько собрали – слов нет!
Мы в две шеренги, гуськом, в затылок друг другу, на расстоянии вытянутой руки бегаем по шлангам, лёд разбиваем до кашицы. Дождались, когда водяной напор из шлангов ледовую кашицу выдавил, тогда и остановились.
Хотя мы в шинелях и в шапках бегали, а замёрзли. Тут Иван Софьянников как закричит:
- Манал я эту чилимию! Мороза нет, а у меня уши замёрзли!
- Всем клапана на шапках отвернуть! – отдал приказ командир.
Все стали друг друга оглядывать. Я смотрю, а у Сашки Ветошкина нос совсем белый, щеки розовые, а нос как бумага белый-белый.
- Сашка, ты нос не отморозил? – спрашиваю я его. – Давай-ка беги в кубрик.
Сашка с Иваном в кубрик побежали, а мы, кто остался, кашицу из шлангов додавили, дежурного как полагается выматерили за то что шланги проворонил и стали тоже к себе в корабельный кубрик спускаться.
Заходим мы в кубрик, сидят там у отопительных батарей Сашка с Иваном, трут носы и уши. Якут Ванька - охотник говорит:
- Вот у нас в Сибири лучше. Я в любой мороз даже в 40 градусов на лыжи встал и побежал на две недели в тайгу охотиться. Ничего никогда не отмораживал. А тут какие-то семь градусов, а уши прихватило.
Сашка тоже скулил:
- Нос колется – отморозил…
И оба прошлись «хорошими» словами по матросу на вахте, допустившему такой аврал. Мы же, посмеиваясь над замёрзшими горемыками, сняли шинели, разделись, и стали укладываться спать.
Впоследствии оказалось, что всё-таки мочки ушей у Ивана серьёзно обморозились. Да и у Сашки впоследствии нос щипало, даже при нулевой температуре.
У ДЖ (дивизион живучести) много обязанностей, всех и не перечесть. Но, если кто ошибался, то исправлять его ошибку приходилось всем, весь ДЖ в полном составе бросался на аврал.
Бунт на корабле
От учебного отряда
До походов под водой
Путь пройти нелегкий надо
Нашей службе молодой.
(песня «Наша служба» Слова:Б.Скородумова, музыка:В.Соловьёва)
На нашем флагманском крейсере Адмирал Сенявин, верно как и на других кораблях, существовало правило – после отбоя одна из БЧ (боевая часть) чистит картошку для всего экипажа из полутора тысяч человек на весь следующий день. В первый день чистит картошку БЧ1(штурманы, секретчики), во второй день БЧ2(артиллеристы), в третий БЧ3, далее БЧ4, затем БЧ5 по дивизионам. Наш ДЖ(дивизион живучести) замыкал список, после нас список начинался заново и опять начинала чистить картошку БЧ1, БЧ2 и далее по порядку.
Так вот получалось что один раз в десять дней мы, трюмные, свободные от вахт, а это 30-40 свободных матросов, после отбоя брали точила, затачивали ими ножи, приносили в мешках картошку из коридора провизии, высыпали её на палубу, ставили вокруг 10 лагунов (лагун – это большая кастрюля на камбузе в 50л), затем садились в кружок вокруг картошки и начинали чистить. Все мы знали, что пока не заполним чищеной картошкой эти 10 лагунов, никто не ляжет спать.
Естественно, что на чистку картошки выходили и наши ГОДЫ корабельные. Заодно они следили за лентями, подгоняли, чтобы никто не ленился, чтобы все работали на совесть. От другой какой работы они были не прочь увильнуть, бражки выпить, а тут как без них? Общаг!
Как-то раз, когда я отслужил не более восьми месяцев, и когда настала наша очередь чистить картошку, мы залезли вытаскивать её из погребов и обнаружили, что погреба уже подчищены, оставшаяся картошка мелкая, неважнецкая, вся облеплена грязью и какой-то шелухой. Ну, мы вытащили сколько надо было картошки, свалили её на пол, начали чистить. Все чистят и годочки наши чистят. Через полчаса где-то они осмотрелись вокруг и спрашивают меня:
- Володя, а где твой старшина?
- А нету, - отвечаю я им.
Засмеялись годочки, потолкали друг друга локтями, похлопали ладошами, отряхивая их от грязи, засмеялись и добродушно сказали: «Опять наш хитро-мудрый сачканул с чистки картошки». И чистка продолжилась.
Ох, и помучились мы с картошкой тогда. Сначала с картофелины руками надо было отодрать грязь, потом уж почистить, заодно обрезая гниль, и получалось, что из картофелины размером с кулак в бачок с водой опускали картофелину размером с перепелиное яйцо.
Обычно мы за пару часов начищали эти 10 лагунов, а тут уже два часа ночи, потом три часа ночи, а мы всё ещё не можем закончить. Картошка закончилась, мы полезли в погреба и снова достали, потом опять достали. Уже в три раза больше достали, чем обычно. Руки по локоть в грязи, в мокрой гнили, сами вывозились как поросята, а картошки начистили всего-навсего пять бачков.
Мы забурчали, заворчали, уже и годочки нас поддерживают и подбадривают: "Ребята, ну давайте ещё чистить будем. Ребята, надо же начистить, а то что завтра нам сготовят без картошки-то?" А мы, совсем вымотавшиеся, стали прикидывать сколько же нам ещё сидеть, до утра что-ли?
Пришёл с офицерского камбуза кок Рашид с двадцатилитровым бачком. Насыпал в него начищенной картошки и ушёл. После него прибежал тот хитро-мудро-ленивый старшина моего отделения, который всегда находил себе какое-нибудь занятие, лишь бы не чистить картошку.
- Ребята, вахтенным годочкам из машинного отделения картошечки насыпьте. Пускай покушают, - и начинает в десятилитровый лагунок ссыпать чищеный картофель.
Зло-насмешливые ответы ГОДОВ не заставили себя ждать:
- А самому бы для них картошечки начистить, кишка тонка?
- Слушай, хитро-мудрый, ты же из нашего дивизиона. Почему не сидишь вот тут с нами, не чистишь картошку?
- Да я, ребята, занят. Дела срочные.
- Да бери уж, топай отсюда.
Мы, разъярённые тем, что после этих набегов количество начищенной картошки уменьшилось, уже ничего не хотим делать, не чистим картошку, а больше грязь обтираем в этой грязной массе с названием картофель. Вымотавшиеся бестолковостью нашей работы и давно понявшие, что сегодня её доделать свыше всех наших сил, нещадно только одного мы хотим – спать.
Матросы ГОДЫ, такие же матросы как и мы, только подольше уже служат. Кто полтора года, кто два. Вот они между собой посовещались и говорят:
- Ребята, да ну её на фиг эту картошку! Пошли к вахтенному офицеру!
Они ушли, а мы сидим, друг на друга поглядываем, ждём чем дело кончится. Не шутка! Не на гражданке же мы, понимали, что тут на Флоте, любое неповиновение приказу расценивается как бунт. Приказ есть приказ, хотя бы и картошку чистить. А мы вроде бы как взбунтовались.
Делегация трюмных вернулась вместе с дежурным офицером. Тот, поглядел на нас, банду злых заполуночников, в грязи вывоженных и ножами вооружённых, перевёл взгляд на картошку невозможную, потом заглянул в бачки с начищенной картофельной мелочью. Репу почесал, промолвил лишь: "Я иду к старпому", и отправился прямиком к нему.
Мы притихли, поняли какую кашу заварили. Сидим, ножи в руках вертим, разговоры все замолкли, злимся на всех и на себя, на ситуацию эту мерзкую. Даже воздух казалось накалился так, что брось спичку и всё вокруг полыхнёт страшным пламенем. Ждём, когда получим от старпома по полной.
Пришёл старпом, зашёл к нам, встал, постоял минутку, нас оглядел. Мы же грязные и смертельно уставшие сидим угрюмые и злые, ножи вертим в руках. Старпом минутку помолчал и, никого ни о чём не спрашивая, просто сказал:
-Всё! Хватит. Завершайте работу. Мойтесь и всем спать.
Ох, как мы вздохнули. Просто перевели дух от этих слов. А после приказа старпома «спать всем» всё отлегло, будто камень с души спал. Отнесли пять лагунов с начищенной картошкой на матросский камбуз и легли спать почти что под утро.
Утром всё как обычно по распорядку: зарядка, завтрак, подъём флага, развод на работу – служба идёт, как и полагается. Наступило время обеда. Садимся мы за стол и видим жиденький супчик. У каждого в тарелке всего по паре ломтиков картошки плавает. Такой супчик может и хорош был бы для дамочек, следящих за фигурами, а для матросов нужен суп, чтобы ложка стояла. Переглянулись мы, ложки взяли и начали хлебать. Пообедали и не поняли то ли ели, то ли нет. Сытости не ощутили.
А во время адмиральского часа собирают всех трюмных наши годки и говорят:
- Ребята, так не пойдёт. Мы же голодными будем. Надо добирать норму, дочищать картошку.
Отправились мы с ними вместо отдыха в кормовые шпили, опять достали ненавистную эту картошку, начали чистить. До конца адмиральского часа начистили ещё два бака, их отнесли на камбуз. Пошли дальше служить. На ужин опять подали нам супчик, но картошки там уже хорошо лежало, поели сытно, плотно поели, с ужина вышли повеселевшие.
А уже после отбоя, когда я на вахте был по трюмам и системам, и в связи с погрузочно-разгрузочными работами ходить мне приходилось мимо шпилей, то видел как БЧ1 чистили такую же картошку. Они, как мы вчера, были грязными, злыми, угрюмыми, ни шуток, ни смеха не слышалось среди них, набычившись смотрели на меня мимо них ходившего.
Утром узнали мы, что БЧ1 начистила картошки ещё меньше нас, поэтому в обед нас накормили распаренной сухой картошкой. Премерзкое варево, надо отметить. Возишь её возишь по тарелке, а она липнет к ней, прилипает. И когда сегодня нам с экранов телевизоров впаривают пюре из сушёного картофеля, рассказывая какое оно вкусное и питательное и не уступает по калорийности настоящей картошке, я не верю. Враньё! Кто на службе ел сухую распаренную картошку, тот никогда не заменит ею настоящий продукт.
На следующий день вечером , когда уходил с вахты, я увидел как к корме крейсера подъехали несколько грузовиков с картошкой и матросы её таскали в наш коридор провизии в трюма корабля.
Продолжение: