Пугающая и притягательная близость страстной любви и смерти — сюжет неисчислимого количества литературных шедевров. Ничто так не будоражит душу, как вечный танец танатоса и эроса, танец, где ведет то один, то другой партнер.
Произведения, где эта связь выступает особенно выпукло, особенно пугающе, как правило, заставляют размышлять о границах добра и зла, разновидностях любви и слабости человеческого рассудка перед темными омутами желаний.
Я уже писала о сборнике "Тёмные аллеи" И.Бунина, там тема любовной тоски и любовного восторга, таящего в недрах своих смертельную бледность обреченности, раскрыта как нигде в русской классике. Острее, она, на мой взгляд, отражена только в романе Достоевского " Идиот", но это мое личное мнение, с которым можно спорить.
Есть в мировой классике похожие по тематике рассказы и повести, объединенные темой страсти, эротического непереносимого морока, раскрытой впечатляюще и незабываемо, ведь малая форма произведения позволяет максимально усилить эмоциональное воздействие на читателя.
Это произведения Т.Манна, самым, пожалуй, известным из которых (возможно, благодаря экранизации Л.Висконти 1971г.) стала повесть "Смерть в Венеции". В этих текстах нет бунинского эстетического любования печалью обреченной любви, в них страсть поворачивается к нам отвратительным ликом смертельной одержимости, ликом не прекрасным, напротив, ужасным, ужасным вплоть до физиологического отвращения.
Каждый рассказ повергает в тягостную рефлексию, при этом ощущение неприемлемости образов того, что может страсть делать с людьми длится довольно долго. Словосочетание "отвратительная любовь" само по себе похоже на оксюморон, ведь обычно, даже, если речь идет о несчастной, неразделенной любви, о любовных муках, определенный флер романтической красоты, романтической возвышенности в этом присутствует. Но в рассказах Т.Манна нет этой трагической романтической возвышенности, есть романтическое отчуждение героя, есть моменты описания эстетического восторга и любования красотой человеческого тела, но всё это разбивается в осколки при реальной ситуации любовной одержимости.
Да, герои рассказов испытывают чувство, похожее на преклонение или поклонение божеству (в роли божества предстает другой человек), но молитвенный экстаз превращается в отчаяние ровно в том момент, когда преклоняющийся пытается донести свои чувства до объекта поклонения.
Повторяющейся сюжетной линией рассказов становится неожиданность страсти. Она буквально "сваливается" на голову несчастных (о счастье тут говорить трудно) героев, поражает их подобно солнечному удару, тут тоже можно вспомнить одноименный рассказ И.Бунина. Мы помнит булгаковские строки о любви, которая поражает, как молния, как убийца, как финский нож. Можно вспомнить стихи А.Тарковского, где любовь уподобляется "сумасшедшему с бритвою в руке", много есть подобных сравнений у разных авторов. Но все эти метафоры всё же воспринимаются скорее, как возвышенно-романтические, пусть и фатальные, возможно, из-за того, что любовь приносит героям не только боль, но и минуты гармонии, мистического соединения с другой душой.
В рассказах Т.Манна картина иная, никакой истории счастья, хотя бы мимолетного, непродолжительного, обреченного. Есть внезапная одержимость, потом муки, похожие на неутолимую жажду, почти лишающие рассудка, затем, смерть, если не физическая, то духовная. При этом объект поклонения и вожделения представляется героям абсолютно недоступным, будто бы они находятся в разных реальностях.
Чувства во время "солнечного дара" герой рассказа "Паяц" описывает так:
"Во мне затрепетали радость и восхищение, но в то же время всплыла какая-то странная острая боль, горькое, распирающее чувство – зависти? любви? – я не смел додумать до конца – презрения к себе?"
А это мысли главного героя из рассказа "маленький господин Фридеман":
"А потом появилась эта женщина, она должна была появиться, это его судьба, она и есть его судьба, она одна! Разве он не почувствовал этого в первое же мгновение? Она появилась, и, хоть он и пытался защитить свой мир, из-за нее в нем неизбежно всколыхнулось все, что он подавлял в себе с юности, чувствуя, что для него это означает муку и крах; чудовищная, неодолимая сила подхватила его и влекла к гибели!"
Во всех рассказах герои, заболев внезапной страстью, подвергаются унижениям, презирают себя, внутренне разрушаются. Этот процесс, начавшись, уже не прекращается, его невозможно победить, как смертельный вирус.
Герой повести "Смерть в Венеции" пожилой, всемирно известный писатель Густав Ашенбах, не сразу видит объект своего поклонения, он вначале поддается пьянящему желанию странствовать, похожему на приступ лихорадки. Путешествие должно победить старческую усталость, вдохнуть в душу художника новые силы. Он решает посетить Венецию, хотя знает, что для него это опасное место, рождающее душевный хаос и внутреннюю тревогу.
Страсть-поклонение у пожилого писателя развивается не так стремительно, в самом начале она имеет благородный облик эстетического любования польским мальчиком Тадзио с прекрасными чертами лица. Античное совершенство подростка вызывает у Ашенбаха благоговейный восторг и переходит в почти отеческое умиление. На этой фазе зарождения страсти он мысленно, веселясь, цитирует античные тексты, иногда это фразы из диалога Платона "Федр". Подобные реминисценции придают происходящему возвышенный оттенок философского диалога о природе любви, о воле человека, борьбе в его душе высшего и низшего, способности "возничего" - разума, противостоять дурному коню страсти. Кроме того, писатель сравнивает предмет своего обожания то с мифическим юношей Гиацинтом, то с Нарциссом, плененным собственной красотой.
"Его глаза видели благородную фигуру у кромки синевы, и он в восторженном упоении думал, что постигает взором самое красоту, форму как божественную мысль, единственное и чистое совершенство, обитающее мир духа и здесь представшее ему в образе и подобии человеческом, дабы прелестью своей побудить его к благоговейному поклонению. Это был хмельной восторг, и стареющий художник бездумно, с алчностью предался ему."
Но потом страсть, развиваясь, начинает управлять разумом Ашенбаха, он постепенно скатывается в ужасное положение одержимого ребенком преследователя, словно губительный сирокко, принесший в город смертельную холеру, заразил его еще и любовным безумием.
"Одурманенный и сбитый с толку, он знал только одно, только одного и
хотел: неотступно преследовать того, кто зажег его кровь, мечтать о нем, и
когда его не было вблизи, по обычаю всех любящих нашептывал нежные слова
его тени. Одиночество, чужбина и счастье позднего и полного опьянения
придавали ему храбрости, заставляли без стыда и страха пускаться в самые
странные авантюры."
Несчастный Ашенбах проходит недолгий путь страдания и унижений и умирает в пляжном кресле, не сводя глаз со своего идола, а тот словно превращается в мираж, медленно удаляясь вдоль кромки неспокойного моря. Умирает измученный, почти сломленный человек, а "потрясенный мир" с благоговением принимает весть о его смерти.
Я часто упоминала, что на многих писателей начала века повлияли идеи Ф.Ницше, изложенные в его статье "Рождение трагедии из духа музыки". Борьба аполоннического и дионисийского, гармонично упорядоченного и стихийного в искусстве может локально происходить и в душе человека. Будет ли эта борьба полностью тождественна борьбе добра со злом, сложно сказать, скорее это разные начала, которые человек усилием воли должен гармонизировать, чтобы обрести духовное (и душевное) равновесие.
Т.Манн хотел написать историю о потере разума и деградации личности, когда разум уступает место слепому поклонению, а потом уже и вожделению. Именно поэтому, несмотря на флер античного поклонения прекрасному телу, одержимости художника совершенной красотой, к финалу рассказа неумолимо возникает ощущение тлетворного разложения, распада личности.
Ашенбах настолько искалечен внутренне своим влечением к мальчику, что не может даже предупредить его семью об опасности эпидемии (котрую скрывают власти Венеции), он желает этого всей душой, но уже боится приближаться к польскому семейству, потому что чувствует, как его боятся, избегают.
Какими путями страсть побеждает разум и дух человека, даже дух большого художника, который сам исследует в своих произведениях запутанные тропы человеческих судеб? Где та граница восхищения прекрасным, дальше которой художник не должен заходить, если не может сублимировать свою эстетическую одержимость в произведение искусства (измежав таким образом разрушения личности)?
Эти вопросы не имеют простых ответов (даже, если они предлагаются, например, религиозными концепциями). В любом случае, это трагедия, приводящая к закономерному исходу.
Писатель дает своему герою лишь минуту тишины от боли и внутреннего смятения, перед самой смертью, когда Ашенбах видит в стройной фигуре стоящего перед необозримым океаном юноши безмолвного психагога, проводника в царство смерти, куда душа очарованного художника будет следовать по своей последней печальной дороге.
Друзья, пишите, пожалуйста, свои мысли, ставьте лайки, это очень поможет продвижению канала!