(триллер в одной картине по Эдварду Радзинскому)
Сократ. Guten Tag, lieber Vater Konrad Karlowitsch! Чтой-то вы сегодня при параде?
Гутман. И вовсе я не при параде; а что кофту одел - так холодно очень: и на улице, и, в общем, дома тоже.
Сократ. И у нас холодно. Сегодня, например, всего 35 было, а по ощущениям - так только 20, не больше. (Пауза). Разумеется, это по Фаренгейту. Надеюсь, не надо объяснять разницу?
Гутман. Нет! Не надо! Не надо!!
Сократ. В общем, холодно.
Гутман. Да, вот я снимки старые посмотрел за сегодняшнее число, ну, там двух- , трех-, восьмилетней давности, так везде солнышко, и деревья еще не облетели, и даже грибы на газоне растут. Моховики. А нынешняя осень какая-то не уютная...
Сократ. (Мечтательно заводит глаза).
Какая холодная осень!
Надень свою шаль и капот.
Смотри - меж чернеющих сосен
Как будто пожар восстает...
Надеюсь, не надо пояснять, кто это напи...
Гутман. Нет! Не надо! Не надо!!
Сократ. Это Бунин.
Гутман. Что ты говоришь! Бунин тренировал руку, переписывая старые стихи Фета?
Сократ. (Морщится, словно он уже выпил цикуту). Повторяю. Это. Бунин. Иван Алексеевич. Великий. Русский. Писатель. И поэт. Надеюсь, не надо цитировать его стихи?
Гутман. Нет! Не надо! Не надо!!
Сократ. То-то же. А это отрывок из рассказа "Холодная осень", куда вставлены стихи этого... как его... ужас какой, имена стал забывать...
Гутман. Фета.
Сократ. Фета? Нет, фета - это греческий сыр, который делают в Греции, где все есть. Вот только этой фразы у Чехова нет, ее Абдулов придумал на съемках. Там все друг перед другом выпендривались, чтобы швы скрыть - школы-то у них разные. Впрочем, мы отклонились. Так вот, Бунин. Иван Алексеевич. Великий. И я совершенно не согласен с Мариной Ивановной, которая говорила, что Нобелевку надо было дать Горькому, а не Бунину.
Гутман. Что ты говоришь!
Сократ. Да. Она сказала, что, мол, Горький - это эпоха, а Бунин - всего-навсего лишь конец эпохи. Но просто Горький к этому времени уже вернулся, а Бунин - нет. Так и с Пастернаками было: отец уехал, а Борис Леонидович остался.
Гутман. Да, такое бывало. Зачем далеко ходить: вот Клара уехала, а Мулик остался.
Сократ. Ха. Она не одна уехала. У Мулика было три сестры. Кстати, не надо объяснять, кто написал пьесу с таким названием? И кто в первой постановке играл третьего мужика с вилами?
Гутман. Нет! Не надо! Не надо!!
Сократ. Ну вот, а сестер звали Лейка, Гита и...
Гутман. ...Зита.
Сократ. (холодно) Шутка юмора? Сестер же звали Лейка, Гита и Клара.
Гутман. Да... Гутманы... И псевдоним хороший...
Сократ. Псевдонимы бывают разные. Вот, например, жил-был однажды такой очень известный провинциальный трагик: Николай Инсаров-Рощин...
Гутман. А на самом деле - Гутман?
Сократ. Ничего подобного. На самом деле, он был Пашенный. По пачпорту. А для сцены - Инсаров-Рощин. И вот, были у него две дочери, то есть друг другу родные сестры, хотя и на одну меньше, чем у Чехова.
Гутман. У Чехова были три сестры?
Сократ. Неужели ты не знал? Ирина, Маша и Ольга. Машу, например, Ольга Книппер играла. Сама, стало быть, Ольга, но играла Машу. Впрочем, что со Станиславского взять! В общем, были у Пашенного две дочки: Вера и Ольга...
Гутман. Еще одна?
Сократ. Да это не та Ольга, не та: не Книппер и не Прозорова.
Гутман. Ну, понятное дело, она была Пашенная. По пачпорту.
Сократ. Ха-ха-ха! Ce n'est pas du tout le cas! Она была Инсарова-Рощина, можешь себе такое представить!
Гутман. Ни в жизни!
Сократ. Ага! И служила она, как мы все хорошо знаем, в Александринке. А вторая сестра, Вера, всю жизнь была Пашенной и служила, как мы все хорошо знаем, в Малом театре, в Москве. Надеюсь, не надо объяснять разницу?
Гутман. Hет! Hе надо! Не надо!!
Сократ. Совершенно разные манеры игры. И так продолжалось, пока Ольга не уехала за границу и не вышла за брата графа Игнатьева.
Гутман. И манеры немедленно изменились?
Сократ. (Ковыряет дужкой очков в правом ухе). А? Что? Манеры? Разумеется! В Париже тридцатых годов не поманерничаешь: Народный фронт, понимаешь; Луи Жуве ставит на Бульварах пьесы Жана Жироду, а Юозас Мильтинис живет в одной комнате ощежития вместе с Барро и Вилларом. Ты их прекрасно знаешь!
Гутман. Конечно. Виллар, скажем, был маршал при Людовике XIV.
Сократ. (Ковыряет дужкой очков в левом ухе). А? Что? Маршал? Ну, так или иначе, но эта Ольга дожила до глубокой старости и умерла уже в семидесятых в какой-то богадельне. В Париже. В богадельне. В Париже. В бога... Да-а... Не жизнь, а сон.
Гутман. Который Вере приснился?
Сократ. Какой Вере?
Гутман. Вере Павловне.
Сократ. Отчество Пашенной было Николаевна - это же ясно, если ее отец всю жизнь Николаем был.
Гутман. Нет, ты сказал про сон, так я думал, ты про "Что делать?" - там Вера Павловна то и дело спит и сны видит.
Сократ. Ха - сны! Вот я однажды заснул - так никакому Чернышевскому не описать! Стою себе на вышке с автоматом и вижу сон: про весну, про Ленинград, и что я прохожу по Моховой этаким кандибобером, и из Института выскакивают разные там Владимировы, Товстоноговы, Акимовы...
Гутман. Он же давно умер к этому времени.
Сократ. Сон есть сон! В общем, выскакивают они все, и становятся в шеренгу, и подносят мне приветственный адрес, а в нем просьба стать ректором. Я было думал отказаться, но не удобно да и до герцогини Альбы дойти может... Надеюсь, не надо рассказывать, кто она такая?
Гутман. Нет! Не надо! Hе надо!!
Сократ. Очень хорошо! В общем, согласился я. "Извольте, говорю, господа, я берусь! Но чтобы у меня ни-ни! Ни-ни! Чтобы ни один шов не оставался не обделанным!"
Гутман. Обделанным? С фонетической точки зрения, как-то сомнительно звучит.
Сократ. (Холодно). Шутка юмора? Короче говоря, еще не успели поскакать по улицам курьеры, - тридцать пять тысяч одних курьеров, можешь себе представить, - как я уже проснулся - без автомата.
Гутман. Ужас какой! Да ведь это же трибуналом пахнет!
Сократ. Вот именно! Мне так жутко даже в Афгане не было, в Кандагарском ущелье. Там у меня автомат всегда был и верные товарищи вокруг, а тут - ни того, ни другого. Кроме прапорщика. Оказалось, что он, пока, я на посту дрыхал, у меня автомат и украл. С плеча, зараза, снял - я и не почувствовал.
Гутман. Зараза!
Сократ. Что ты! Прекрасный человек, добрейшей души! Самсонов его звали. Жаль только погиб глупо.
Гутман. (Ахает). М-да, Афган...
Сократ. Да нет, почему же обязательно Афган. Он, говорят, сильно выпивши, на крышу сарая зачем-то полез, сверзнулся оттуда, и почки себе насмерть отбил. А я у него сапоги перед дембелем купил - настоящие, офицерские, парадные, хромовые. Они и сейчас у меня в шкафу стоят. Хочешь покажу?
Гутман. Нет! Не надо! Не надо!!
Сократ. Что-то ты, Шалом Петрович, сегодня не в форме: про сапоги прапорщика Самсонова тебе, вишь, не интересно, про Фаренгейтa - тоже! Нет, уж ты как хочешь, но сапоги я тебе показать должен, не то у тебя нехороший осадок от нашей беседы может остаться!
(Встает и совершенно голый идет к платяному шкафу, в котором начинает копаться, вполголоса декламируя "Евгения Онегина" на старонемецком)
Гутман. (В сторону). Господи, прости ему, ибо не ведает, что творит.
( Слышно, как где-то бьют часы и ласковый голос Николая Владимировича Литвинова произносит: "До следующих встреч, дружок!")
ЗАНАВЕС
