О писателе XIX века, выходце из духовного сословия, Григории Ивановиче Недетовском (псевдоним отец Забытый) я рассказывала в этой статье.
Сегодня, когда идёт Масленица и впереди Великий пост, почитаем рассказ из позапрошлого века о том, как в духовной среде и на селе Прощёное воскресение проводилось. Рассказ "Прощёный день" был впервые опубликован в Вестнике Европы за 1875 г., № 5.
"Вечереет. На дворе довольно снисходительный мороз. Из облаков как будто нехотя летят редкие пушистые снежинки.
Обыватели села В., почуя приближение великого поста, с каким-то азартом спешат насладиться всеми удовольствиями оканчивающейся масленицы. Улица сильно оживлена. Вдоль села туда и сюда беспрестанно снуют разных видов и сортов сани, битком набитые парнями, девками и ребятишками. Слышатся отрывки разных песен. <...>
Шум, звон, песни, визг переполняют воздух.
Люди пожилые и солидные тоже не отстают от молодого поколения по части развлечений и увеселений. Двери кабака то и дело отворяются, выпуская густые клубы пара. Там слышится рассыпчатый топот родного трепака, и из дверей но временам вырываются приговорки, вроде:
Ходи изба, ходи печь,
Хозяину негде лечь".
Тут и сценка у питейного заведения, ссора недавнего городского и деревенского, двух приятелей, чуть не окончившаяся дракой и судебным разбирательством. Но в честь Прощёного дня она заканчивается на примирительной ноте:
— Ну идем, так и быть, Бог с тобой. Но верь совести, если бы не прощеный день, сидеть бы тебе в остроге.
"Смерклось. Звезды замигали на небе; в домах показались огни. Церковный сторож, желая засвидетельствовать о своей трезвости и ревности к охране храма Божьего, сделал несколько редких ударов в колокол… А на улице все еще слышатся шумные крики. Молодежь, натешившись катаньем и песнями, совершает оригинальный обряд погребения. Несколько девок тащат за веревку корыто с огромною куклою, олицетворяющею покойницу масленицу. Во главе процессии идет высокая, здоровая тридцатилетняя девка Донька-рябая (Донька-курноска — то ж), представляет собою лицо священника. На плечах у ней рогожа вместо ризы, в одной руке лучина вместо свечи, в другой — полотенце с узлом на конце вместо кадила. Кур- носка помахивает своим кадилом и, боясь отпевать подлинными священными словами куклу, выкри- кивает дикую бессмыслицу: «Дралилуя, дралилуя! Со слепыми упокой! Овечья память! Во веки веков — овин!» и т. д. Процессия замыкается рядом плакальщиц. Они трут себе рукавами глаза и причитают: «Свет наша масленица, перепелиные твои косточки! На кого ты нас покидаешь? Как без тебя нам время провожать — все скучать да тосковать…» и т. п.
Все это перемешивается с неистовым хохотом и криком".
Потом мы перемещаемся в избу дьякона. Вечер. Он ждёт последних гостей из причта или села, желающих проститься по-христиански в канун поста.
"У отца дьякона в зале на столе большой самовар. Наряду с чашками стоит до половины покрытая золою махотка с топленым молоком и тарелка с печеньями домашнего приготовления.
— Принимать, что ли, самовар-то? — спрашивает дьяконица.
— Погоди, — отвечает отец дьякон, — зайдет кто-нибудь проститься. Поставь-ка еще что-нибудь закусить; принеси водочки, блинков, рыбки, чтобы все было честь честью. Все равно ведь останется — хинью пойдет: завтрашнего не едят.
Давши супруге такую инструкцию, отец дьякон заложил руки назад и зашагал по комнате. Проникаясь мало-помалу завтрашним настроением, он затянул было великопостное, но неистовый крик, донесшийся до его слуха с улицы, помешал ему.
— Вишь, беснуются, вишь, ведь беснуются, безумные, — проговорил он, оставив песнопение.
Отец дьякон подошел к окну и начал пальцами протирать вспотевшее стекло, как бы желая рассмотреть, кто и как именно беснуется.
— Воспретить бы все это следовало, окончательно воспретить, — ворчал он, смотря сквозь стекло на темную улицу. — Этакие дни наступают, а у нас козлогласование и пьянство… Кто-то приехал, — спросил сам себя отец дьякон, усмотрев остановившиеся возле своего крыльца сани, и направился в переднюю встречать гостя.
Гостем оказался кум отца дьякона, богатейший мужик Трофим Иванов.
— Милому моему восприемнику наше почтение! — не совсем твердым языком возгласил гость, лобзая хозяина. — С широкою масленицею! Кума, честь имеем — с широкою…
— Какая уж теперь широкая? — возразил отец дьякон. — Уже сузилась — завтра пост.
— А нам что? У нас еще широка".
Дальше идёт колоритная речь Трофима. Он хоть и ездил к другому куму, старосте Степану, а не может ему простить, что тот велел его когда-то высечь за неповиновение барыне. Барыня разорилась и не могла заплатить за сделанные покупки в лавке. Тот нагрубил и выставил барыню, за что и был высечен старостой. Правда, дьякон всё же убеждает Трофима в такой день простить от сердца обидчика. Вот чем эта сцена завершится:
— Милый мой восприемник, прости ты окаянного кума, — воскликнул Трофим Иванов и повалился в ноги отцу дьякону. — Пес я, — продолжая он, поднимаясь с полу, — и для бога не годен. Прости, давай поцелуемся.
Свершился поцелуй.
— Бог простит, — проговори л отец дьякон, потирая руки и потупив голову, как будто чем-то сконфуженный. — Прости и ты меня.
— Я… Обо мне нечего, — сказал Трофим Иванов и обратился к дьяконице: — Кумушка ты моя, прости и ты меня, свинью!
И он опять упал к ней в ноги.
— Что ты, что ты, Трофим Иваныч, — проговорила дьяконица, отступив несколько назад, — разве это можно? Я и так прощу.
— Не смей, не смей, — бормотал кающийся, валяясь на полу и ловя дьяконицу за ноги, — облегчиться, хочу, и больше ничего.
Облегчившись, Трофим Иванов отыскал свою шапку и начал прощаться.
Последние приходят прощаться дьячки. Входят, крестятся и садятся на лавку с грустными физиономиями.
— Что вы такие скучные? — начала дьяконица. — Или масленицы жаль?
— Провались она, — проговорил дьячок, — ни пути ей, ни дороги. Беспутней этого времени во всем году нет: начинишься блинами с раннего утра и ходишь день-деньской как шальной; нет тебе ни обеда, ни ужина настоящего. Я уж рад, что пост наступает.
— О, нет, — вмешалась Анюта, — я так не люблю поста, особенно первого понедельника. Утром проснешься, ску-ука! Как будто кто тебе в ухо шепчет: по-ост — и ткнешься с горя в подушку. Встанешь, пойдешь на кухню — нет уже блинов; заглянешь в печку — одни картошки варятся.
— Оно правда, что голодно, — заметил дьячок, — но зато легко бывает.
— Ну а пока у нас не голодно, закусите-ка что-нибудь, водочки выпейте, — предложил отец дьякон.
— Нет, благодарствуем, — отозвались в один голое дьячки, — мы не за тем ведь пришли, чтобы стомах набивать, а чтобы проститься по обычаю, как долг повелевает".
Дьячки говорят дежурное прощание. Но дьякон напоминает о случае с петухом:
— Скажешь, не ты летом отрезал у него шпоры, когда он у твоего индюка, завязшего в изгороди, исклевал все сережки?
— Господи помилуй! — воскликнул пономарь, беспокойно завозившись на месте. — Вот поразили так поразили. Сроду и на уме этого не было. Гм! Царица небесная… Да если я это сделал, то не то что индюка — жены бы мне своей вовек не видать!.. нежели вы меня так обижаете.
Дьякон обращается и к другому дьячку:
"— Ради нынешнего дня я припомню кое-что и тебе, — заговорил отец дьякон, обращаясь к дьячку, — не за тем, чтобы тебя бранить или укорять, а чтобы… простить почище…"
Правда, удивительно? Надо напомнить человеку его согрешение, чтоб почище он покаялся и от души его простить! Как быстро это ушло из нашего обихода и культуры!
Оказалось, что дьячок наговорил священнику, что дьякон едет в город на него прошение архиерею подавать, и упросил его при церкви оставить дьякона, а себя отпустить. И действительно, было такое дело. Вот почему:
— Отец дьякон, ей-богу… —начал дьячок, запинаясь, — ей-богу, я без всякого умысла сболтнул тогда, ибо находился в большом расстройстве и душевном и телесном возмущении. Получивши я в то время прискорбное известие, что сын мой в семинарской больнице при смерти, — вдруг батюшка говорит: «Тебе ехать нельзя, ибо отец дьякон едет». Тут-то я, будучи в великом терзании, — сам уж не знаю как, — и сболтнул, якобы вы на него архиерею… вовсе не имевши в намерении вашего вреда, а собственно из любви к детищу, которое, того гляди, скончается. Вот и все. А я, как прежде, так и теперь, к вам всегда с чистосердечием. Ей-ей, не лгу… ради нынешнего дня простите.
— Я простил, я давно простил, — отозвался отец дьякон, протирая губы ситцевым платком, — я говорил это только для впредбудущего. Господь да простит и помилует всех нас, — с чувством продекламировал отец дьякон, в антрактах между тремя энергичными примирительными поцелуями".
Поговоривши так и собравшись уже прощаться, церковнослужители останавливаются дьяконом. Он убеждает их бросить пагубную привычку - нюхать табак. Даже дьяконица поражена - табакерка-то дорогая, а дьякон подбивает всех бросить свои табакерки с обрыва.
"Через минуту дьякон и дьячки действительно ушли отрекаться от табакерок, оставив в недоумении дьяконицу. Она несколько времени молча простояла у двери, как бы прислушиваясь к чему-то; наконец громко произнесла: «Шуты!» — и отправилась убирать нетронутую закуску.
Между тем искоренители страстей в темноте направились к церкви; дьякон быстро шагал вперед и постоянно торопил своих спутников. Вот они миновали церковь и остановились на горе. Дьякон снял шапку, перекрестился и, торопливо проговорив: «Господи, помоги», — энергично пустил свою табакерку в воздух.
— Ну, пускайте скорее — раз! — скомандовал он затем сподвижникам.
— Дайте уж в последний раз понюхать, — взмолился пономарь, ударив ладонью но крышке своей табакерки.
— Ни-ни-ни! — с неумолимою настойчивостью произнес дьякон, отрицательно качая головой.
Пономарь как-то отчаянно крякнул, подпрыгнул и — через секунду предмет его страсти исчез в темном пространстве.
Дьячок, не дожидаясь понуканий, молча и вяло махнул рукой, и табакерка его рухнула в снег где-то поблизости.
Похоронив свои шнупф-страсти, герои наши минуты две простояли на месте своего подвига, молча смотря в пространство. Наконец отец дьякон протяжно и свободно вздохнул, как будто бремя тяжкое свалилось с плеч его, и спокойно, с самодовольством проговорил:
— Ну вот, вот и ладно. Слава богу. Дай Бог нам…
Идёт пост, пономарь с дьяконом терпят, а дьячок втайне посылает своего сынишку в лавку за табаком. Пономарь подкараулил мальчишку, а потом и уличил дьячка.
— Мы-то с отцом дьяконом терпим, мы-то терпим, а он вон как! — продолжал пономарь. — Погоди, дай сказать…
— Ну, сказать… Что мутить из пустяков? — мягко заговорил дьячок, подходя ближе к обличителю. — Из-за чего ты-то терзаешься, посмотрю я… Через табак царствие, что ли, получишь? Ведь это смешное дело! Добро бы — что путное… А ты, брат, вот что: плюнь, да на-ка вот понюхай… Ты да я будем знать…
И дьячок соблазнительно развернул бумажку со свежим табаком.
Пономарь несколько минут молча глядел на табак, ухмылялся и тряс головой. Наконец, осмотревшись зачем-то по сторонам, он вытянул два пальца по направлению к бумажке так, как будто собирался поймать муху, и — падение совершилось…
Устоял в добродетели только один отец дьякон и долго-долго не мог изобличить падших.
Нам интересно в этом рассказе многое: и обычай прощения, и случаи из жизни, и решимость покончить с плохими привычками, да и сама психология этих чистосердечно верующих людей. Давайте послушаем эти умилительные рассуждения православных в Прощёное воскресенье:
— Господи Боже, — расчувствовавшись, заговорил пономарь, — что за день нынче! Все прощаются, все-то прощаются, уж видно, что христиане. У бусурман, я думаю, этого нет.
— Ищи там… У них и Бога-то нет, не то что другого чего, — серьезно заметил отец дьякон.
— Хм! живут же ведь люди, — проговорил пономарь и покачал головой.
— С чего это взялось — прощаться? — спросил дьячок, несколько оживившись.
— Исстари так — где христиане, там и прощенье, — изъяснил отец дьякон.
Хорошо сказано! Где христиане, там и прощение! Нет в нашей вере место мести, злопамятства и коварства. Поэтому постараемся от сердца простить в этот день своих обидчиков и самим побороть гордость и попросить у ближних прощение. Ведь по словам одного из героев Достоевского, "каждый пред всеми во всём виноват".