Начало:
Небывалый случай — к Петьке в интернат приехала мать.
И дело было даже не в том, что отчим на целую неделю умотал в командировку — мать нашла бы, как провести свободное время.
Просто на этот раз мать действительно хотела поговорить с сыном. Она выглядела как обычно. И как всегда, те, кто впервые видел мать (работники интерната) стали гадать — кто это? То ли девица легкого поведения, то ли Петькина старшая сестра. Впрочем, одно не исключало другого.
У матери попросили паспорт, выяснилось, что она оставила его дома — и если бы не Петькино заступничество, ее бы не впустили дальше стола охранника возле входной двери.
Вот я и выбралась, — сказала мать, — Посмотреть как ты тут живешь.
Ему не хотелось вести ее в спальню, где не было ничего, кроме застланных безликих постелей и тумбочек, и они пошли в тот самый заброшенный парк, где Петька часто гулял с Леной.
Тут красиво, — сказала мать, оглядываясь, — Настоящие джунгли. Река далеко?
Минут пятнадцать пешком. Через дачи.
Нет, ты все-таки пошел в меня... Мне тоже всегда хотелось жить среди природы...
Мать готова была говорить об этом, но, взглянув на Петьку, осеклась, и перешла к теме, ради которой приехала.
Я знаю, что ты собираешься поехать к отцу...
Ты же не будешь против? — Петька старался, чтобы голос его звучал бесстрастно.
Ему не хотелось показывать матери — как он этого хочет, насколько для него это важно. Но кто ее знает — эту мать.... Если она запретит, никто его не отпустит из интерната.
Ты хочешь поехать к нему — и это хорошо, — продолжала мать торопливо, — Ты можешь попросить у него прощения от моего имени? Пожалуйста... Я как-то не умею, у меня это совсем не получается - извиняться, а это нужно. Он замечательный человек, спас меня от большой беды...
Почему ты не рассказала мне хоть что-то, мам? Ведь и об отце-то я узнал, благодаря чистой случайности. И если бы Людмила Антоновна не переслала мне его письма...
Я была такой молодой, — сказала мать, как будто это все объясняло и оправдывало, — Сама еще ребенок. И осталась с двумя детьми — один из которых был тяжело болен.
Погоди. Начнем сначала. Отец спас тебя — от чего?
Ты знаешь, — мать понизила голос до шепота, как будто рассказывала одну из своих любимых страшных сказок, — У нас в общине.... они хотели совершить что-то вроде массового самосо-жжения. Унестись к светлым духам — и душами, и телами. Я...да-да... Я тогда была как под гипнозом и, конечно, вошла бы с ними в ту избу, которую они собирались поджечь... Твой отец успел увести меня за пару дней до... Просто взял за руку и увел. А потом туда приехала полицию, всё это разогнали...всю нашу общину.
И в следующем году ты родила дочку. Марьяну, — Петька пытался вытянуть из всего этого сумбура логическую нить, — Что с нею было? Какой диагноз?
Её не слушались ни руки, ни ноги... Она была...ну как кукла... Только об этой «кукле» мне пришлось бы заботиться до самой старости. Ты понимаешь... Грязные пеленки...
Постой. Скажи лучше: она — моя сестра?
Она в любом случае — твоя сестра, ведь я — мать и тебе, и ей. Но я понимаю, что ты хочешь спросить... Общий ли у вас отец, да? Не знаю... Правда, не знаю. Какая теперь разница?
Но ты можешь сказать — хотя бы мне — кому ты ее отдала? Даже ты, с твоим характером — не сунула бы ее первой попавшейся женщине на улице.
Что значит — даже я? — обиделась мать, — Я вижу больше других, потому что у меня нет мелочных интересов как у вас...Как у большинства людей. Когда-нибудь ты поймешь, что нужно от всего отстраниться, чтобы видеть общую картину.
Хорошо, я попробую понять. Но все-таки — кто это был? Что за тетка?
Одна старая женщина..., — начала мать задумчиво.
Петька навострил уши. Только бы она не отвлеклась сейчас, не сбилась...
Она была из наших, — продолжала мать, стараясь вспомнить, - Только старше остальных, совсем старуха. Она очень хорошо знала разные травы. Как это говорят... Знахарка, да? Травница? Она лечила нас, а мы у нее учились, потому что хотели жить в гармонии с природой. Без всей этой химии.
Ты помнишь, как ее звали? — Петька затаил дыхание.
У нее было смешное имя, — несколько секунд мать вспоминала, — Гликерия... Да, Гликерия. Мы называли ее Глюкерией, потому что после некоторых ее настоек можно было словить гл-юки... Между прочим, по-немецки «глюк» — значит счастье.
Она сама попросила у тебя ребенка? Она сказала, что будет с ним делать?
Поставить Маньку на ноги было невозможно, это и она тоже мне сказала. Но если кто-то мог помочь девочке, то только она. Иначе Маньку пришлось бы отдать в детский дом для инвалидов.
Круто ты устроилась, — помолчав сказал Петька, — Дочку сунула бы в детский дом, сына — в интернат...
Мать посмотрела на него с лукавой детской улыбкой, как на старшего:
Но ты же сам выбрал этот путь... На интернате настоял именно ты.
А у меня был выбор? Скажи еще одну вещь — и я больше не стану спрашивать.Ты правда влюбилась в отчима?
Мы познакомились в ресторане, — голос матери стал мечтательным, — На столе горели свечи... Я выпила слишком много шампанского... Играла музыка....
Ну что с нею было делать? Петька понимал, что когда-нибудь — если отчим бросит мать — ему самому придется опекать ее как ребенка.
Ты знаешь, где жила эта самая Глюкерия?
С нами в общине. А потом... Мы просто случайно встретились в городе.
И ты позвала ее к себе, и отдала Марьяну?
Ага, — беззаботно сказала мать.
Мысленно Петька махнул на нее рукой.
Я найду, что сказать отцу. Ты только разреши мне поехать!
*
...Отец встречал Петьку на вокзале. Позади было больше суток в поезде. Петька думал, что не заснет — так волновала его предстоящая встреча. Но неожиданно ритмичный стук колес убаюкал его, и он уснул сразу после обеда, а проснулся на другой день утром, незадолго до прибытия поезда.
Петька ехал в плацкарте — и теперь очередь в туа-лет тянулась на половину коридора, всем нужно было переодеться в «городскую» одежду. Петька сидел на краешке нижней полки, пил чай из стакана с подстаканником, и думал — узнает ли отца? Ведь дома не было даже его фотографии.
Петька понимал, что подсознательно хочет видеть отца красивым, похожим на какого-нибудь киногероя, и что реальность, скорее всего, его разочарует. Сам он был похож на мать — это все отмечали.
Но если всё — хотя бы чуть-чуть сложится — отчим больше не будет иметь над ним никакой власти. Петьке не придется мысленно оправдываться за само свое существование. Отец не забыл о нем, как забывают многие мужчины о детях, которых они не воспитывали. Письма Петька вез с собой, они лежали в сумке, и временами он прикладывал к ним ладонь, точно согревался о них.
Вез он и подарок — это была ниточка клубка, который еще предстояло размотать. Мать в свое время ничего не сказала отцу — она просто сбежала от него.Теперь же Петька знал, в чьи руки она передала его старшую сестру.
Они вместе с отцом могут начать поиски Марьяны.
В тамбур Петька вышел задолго до того, как поезд подъехал к вокзалу. Немного позже появилась проводница и сказала раздраженно:
Ну что ты здесь стоишь? Видишь, еще дачи не проехали.
Всем своим видом она показывала, что работает здесь, а мальчик ей мешает. Петька отодвинулся в самый угол, но не ушел. Ему хотелось спрыгнуть с подножки первому — не потерять даже несколько минут, которые он мог провести рядом с отцом.
Поезд стал замедлять ход. Рельсов вдруг сделалось много, за окнами поплыли платформы, надвинулось длинное старое здание вокзала...
Да подожди ты, прости Господи, — рявкнула проводница, — Дай, ступеньки опущу.
Наконец Петька спрыгнул на платформу, и взгляд его заметался. Пока не остановился на мужчине, торопливо идущем вдоль вагонов — и выглядывающем кого-о столь для него важного — что это читалось на лице. Казалось, если эта встреча не состоится, то человек прямо тут и умрет.
Мужчина был высокого роста, с пепельными волосами, в очках. В интернате уборщица Галя сказала бы: «Мыршевый интеллигент».
Но лицо у него было доброе.
И Петька шагнул навстречу.
Корректорскую правку любезно выполнила Елена Гребенюк
Продолжение следует
