Письмо инспектора Т. П. Кирияка к князю И. М. Долгорукому
С.-Петербург, ноября 9-го 1796 г.
Ваше сиятельство, милостивый государь мой князь Иван Михайлович! Молитву прольём к Господу и Тому возвестим печаль нашу. Но воздав долг души чувствительной, воспрянем от уныния бодрым духом и возблагодарим Всевышнего, что в замену беспримерной во владыках земных Екатерины II, благость небесная предопределила нам императором возлюбленного сына ее Павла.
Весть о сём, сколь великом, столь и внезапном приключении вы уже получили. Получены, может быть, и частные письма; но я ничего не мог написать вам, потому что случилось cие поздно, в самой почтовый день, а притом, тогда же слух повсюду распространился (и справедливый, как я после слышал), что не только остановлена почта, но запрещено давать и лошадей кому бы то ни было, пока не будут разосланы манифесты.
По сей-то причине не мог я писать с прошедшею почтою; но с сию препровождаю вам все, что" только мог собрать до сего великого происшествия касающееся и с общим мнением наиболее верным". Не могу впрочем, утверждать всего, как непреложную истину; ибо пишу то, что слышал. Нельзя, чтоб не было тут противоречий с другими известиями.
Бессмертная Екатерина возвратилась к вечности, в свое небесное жилище, ноября 6-го дня в 9 часов вечера, как то все присутствовавшие там знатнейшие особы утверждают. Кончина ее последовала от страшного удара апоплексии, пятого числа поутру ей приключившегося.
В сей день, восстав от сна, чувствовала в себе какое-то особливое облегчение, и тем хвалилась. В 9-ть часов потребовала кофею, который ей также особливо хорош показался, почему и изволила выпить две чашки, сверх обыкновенной меры, ибо в последнее время она от кофею воздерживалась.
Между тем подписывала уже дела. Самому Трощинскому подписала чин статского действительного советника; поднесено было подписать Грибовскому чин второй степени Владимира и дом; Ермолову (отец Алексея Петровича) чин и крест; здешнему виц-губернатору Алексееву 600 душ.
Сию последнюю бумагу велела переписать, потому что души не в той губернии написаны. По сей причине, и прочие поднесённые милости остались не подписаны. Говорят, что все они готовились к Екатеринину дню.
После завтрака, Захар Константинович (Зотов, камердинер императрицы) докладывал, что пришел Терский (генерал-рекетмейстер) с делами. Она изволила сказать, чтоб маленько подождал, что она пойдет про себя, и тогда же пошла в свой собственный кабинетец.
Захар несколько раз входил и выходил из покоя и, не видя долго императрицы, начал приходить в сомнение, говорил о том Марье Савишне (Перекусихина, камер-юнгфер императрицы), которая беспокойство его пустым называла; но когда слишком долго она не выходила, то Захар вновь говорил о сём Марье Савишне, побуждал ее пойти посмотреть, и напоследок, по долгом прении пошли оба.
Подойдя к дверям кабинета, сперва шаркали ногами, харкали, потом стучали в двери, но, не слыша никакого голоса, решились отворить дверь. Дверь отворялась внутрь; отворяя ее, чувствовали они сопротивление. Употребив усилие, маленько отворили, и, увидев тело, на дверь со стула упавшее, объяты были смертным ужасом.
Другие утверждают, что она лежала на стуле навзничь с отверстым ртом и глазами, но не совсем умершая.
В одну минуту трепет и смятение в покоях ее распространились. Тотчас положили ее на вольтеровские кресла, возвестили князю (П. А. Зубову, жившему в нижнем этаже Зимнего дворца), сыскали врачей, употребляли всевозможные средства к приведению в чувство, а именно:
- пустили кровь, которая сперва не пошла, но потом, быв несколько приведена в движение, пошла самая густая, а после лучшая;
- выпущено было две чашки;
- прикладывали шпанские мухи, припускали пьявиц.
Сими и другими способами умножили было признаки жизни. Умирающая императрица, в страшных и сильных движениях, терзала на себе платья, производила стон; но cии были последние силы ее напряжения. Изнемогши, лежала она плотью уснув, яко мертва, но дух жизни был в ней по общему мнению до 9-ти часов вечера 6-го числа; по крайней мере, в cие время объявили ее совершенно отошедшею.
В начале приключения и пока оставалась некоторая надежда к жизни, всеми мерами старались скрыть смятение при дворе; но в пять часов пополудни большая часть города была уже известна об оном. В Гатчину, из канцелярии графа Салтыкова (Николай Иванович) отправлен был курьером подполковник Яковлев, в 11 часов; а от князя Зубова, говорят, в два часа.
Наследник прибыл в город в пошевнях в 7-мь часов вечера, а в 8-м императрица, его супруга (Мария Федоровна). С 3-го или 4-го часу было оповещено министрам и сенаторам собираться во дворец, но вероятно, что позже, потому что граф Марков, наперсник князя Зубова, не знал еще в пятом часу. Во время стола его, мадам Гюс (фр. актриса) получила записку, коей просили ее "уведомить, справедливо ли при дворе несчастное приключение?".
Прочитав, подала она графу Маркову, который в ту же минуту поскакал во дворец и там уже остался. Все сенаторы и министры пробыли там всю ночь.
Ввечеру перед дворцом собралось такое множество карет, что проезду не было. В сенате собраны были все секретари и нижние служители, и во всю ночь занимались списыванием реестров нерешенных дел и вообще сочинением рапортов о состоянии дел в Сенате.
Я слышал, что найдено нерешенных около 30 тысяч, но сему не верю. Но нигде не было такого смятения и уныния, как в канцелярии князя светлейшего Зубова. Сам он, коль скоро увидел наследника, пал к ногам его, препоручал себя в его милости, и удостоен самых лестных обнадеживаний.
Несмотря на то, однако, прежде еще кончины императрицы, повелено генерал-прокурору (граф А. Н. Самойлов) опечатать все дела его канцелярии, почему рано поутру 6-го числа Ермолов (Петр Алексеевич) с Трощинским, пришед в канцелярию, исполнили со всею точностью повеление. При сем случае генерал-прокурор навлек было на себя негодование императора.
Он, увидев его после приказания данного о канцелярии князя Зубова, спросил, "исполнено ли оно?". На cие ответствовал граф Самойлов, что он препоручил Ермолову. "А я приказал генерал-прокурору", сказал император и подтвердил, "чтоб он это сам сделал"; посему и принужден был сам туда ехать.
Запечатанные дела перенесены в дом графа Брюса, и всем жившим в нем зубовским офицерам немедленно велено выехать, что они в тот же день и исполнили. Один флигель занимал сам Грибовский (статс-секретарь императрицы и в то же время один из главных дельцов при графе Зубове); и его не пощадили: приказали очистить дом, и он во всю ночь с 6-го на 7-е число перевозился.
Поразителен для меня сей случай! Не прошло 10 дней, как я был у него на сей квартире; видел там множество прибегающих под покров его, в числе коих был и князь Долгоруков, ваш родственник, который вместе с вами удостоил меня некогда своего посещения. Был я принят со всем высокомерием; больно мне было, но нечего делать! Теперь же, какая перемена?
Покровительствовавший другим сам ищет покровительства, и может быть нигде не обретет его! В cие же время опечатаны и все дела графа Маркова, который от императора принят так, как он заслужил, т. е. с великой холодностью.
Напротив того граф Безбородко не только обласкан и обнадежен всеми милостями монаршими, но сейчас известно стало, что уже и произведен в первой класс, а граф Остерман сделан канцлером. Кроме сих последовали уже и другие многие повышения и перемены.
Желал бы я описать вам плачевную картину того сокрушения и отчаяния, в какое погружена была императорская фамилия и все приближенные к покойной императрице; но, не имея верных и достаточных о сем сведений, скажу кратко, что они были таковы, какие только могла произвести утрата беспримерной в милосердии государыни.
Сам наследник, коль скоро узрел умирающую свою родительницу, то, падши к ее коленам, утопал в горчайших слезах. Императрица, его супруга, такою скорбью поражена была, что, говорят, два раза отворяли ей кровь.
От княжон, любезнейших ее внучек, скрывали долго их несчастье. Но когда оно было им объявлено, и что в них произвело, не слышал; знаю только, что Александра Павловна больна. Впрочем, зная благость и великость души усопшей императрицы, можно себе живо представить, какими рыданиями, каким воплем освящаема была ее кончина, не только от кровных и приближенных ее, но и от всех, испытавших и умеющих ценить и чувствовать неописанные действия ее благодушия.
По кончине ее, весь придворный штат собрался в придворную церковь, где также собрано было и первейшее духовенство. Сперва пропели: "Днесь благодать Святого Духа нас собра", потом "Царю небесный", и после сего последовала присяга.
Сама императрица присягала ему в верности, яко государю; после присяги поклонилась ему низко и потом, подошед к нему (ибо он стоял на месте покойной императрицы, а она на своем обыкновенном), обнимала его с нежностью, и взаимно друг друга лобызали. Cиe зрелище извлекло слезы у всех предстоявших.
По приведении к присяге придворных, великие князья, пожалованные в полковники гвардии, поехали в свои полки, которые, в присутствии их, учинили присягу. В сию же ночь все военные и многие штатские команды присягнули.
Поутру его высочество Константин Павлович, в присутствии самого императора, вел свой полк к разводу, который теперь делается с некоторой против прежнего отменой. В сей день император много изволил заниматься разными распоряжениями. На место обер-маршала кн. Барятинского пожалован в сей чин Шереметев; в маршалы Тизенгаузен; маршалом при ее величестве императрице Велеурский (граф Ю. М. Виельгорский), и, говорят, что все члены придворной конторы переменены будут.
В сей же день пожалован в тайные советники или еще в действительные тайные сосед ваш, князь Куракин. Судя по тому, сколь вы к нему близки были, нельзя не думать, чтоб он не удостоил вас своего милостивого воспоминания. После обеда император изволил ездить верхом, а вчерась в санях с ее величеством императрицею.
Народ повсюду провожал их с радостными поздравлениями, и приближался до того, что целовал в первой раз его ноги, полы, лошадь, а вчерась сани, и все что к ним было прикосновенно, и с радостными восклицаниями поздравлял его.
Приметно, что император особливо желает поуменьшить разорительную роскошь. В гвардиях позументов вовсе на кафтанах не будет; всем ливрейным служителям запрещено будет делать платья из тонкого сукна. Дай Бог, чтоб больше было таких полезных распоряжений!
Все малолетние из службы, говорят, исключены. Засим от искреннего сердца желаю вам всех возможных благ и, целуя с глубоким почтением руку любезнейшей супруги, пребуду всегда ваш вернейший слуга Тимофей Кирияк.
По сей же почте намерен послать половину купленных вам книг. Если вы их не получите, то это значит, что не приняты на почте. Милостивому государю моему, Николаю Михайловичу, прошу донести мое искреннее почтение, и от моего имени возвестить обстоятельства великого сего приключения.