На окраине города, где лес смыкался с болотами, стоял дом, прозванный местными *Ловушкой для душ*. Его единственная обитательница, Анна, была не просто одинокой — ее боялись. Говорили, что после смерти матери она сошла с ума, замуровав окна и завесив зеркала. Но правда была страшнее: каждую ночь на чердаке скреблись когтями, а в стенах шептались голоса, которых не могло быть...
Той ночью скрежет стал громче. Анна, вооружившись ржавым фонарем, поднялась на чердак. Дверь, всегда запертая на замок с цепью, была распахнута. Внутри пахло гнилью и медью. Свет фонаря выхватил из тьмы тело: мужчина в черном костюме, лицо истерзано до костей, будто его сдирали месяцами. Но страшнее были его глаза — стеклянные, широко открытые, с белесыми зрачками, которые повернулись к Анне, когда она закричала.
Телефон молчал. Анна выбежала наружу, но лес исчез. Все вокруг — дом, деревья, небо — утонуло в снегу. Не в белом, а в сером, как пепел, липком и теплом. Он прилипал к коже, заполнял рот, шептал: *«Ты не уйдешь»*. Анна побежала, но дорога петляла, возвращая к дому. Ветер донес хрип: *«Возьми мою куртку...»*. Мертвец стоял за ней, держа окровавленную шубу. Его пальцы, длинные как паучиьи лапы, протянули одежду, пахнущую разложением.
Она надела шубу. Тепло обожгло, словно тысячи игл впились в кожу. В ушах зазвучал смех. *«Теперь ты моя»,* — прошипел голос. Снег расступился, открыв путь к городу, но огни вдалеке были не огнями — это горели глаза, сотни пар, следивших за ней из чащи.
Полиция нашла дом пустым. На чердаке — пятно запекшейся крови, а в снегу — следы. Не Анны, а двоих: ее маленькие ботинки и огромные, искореженные ступни, будто кто-то волочил ноги. В шкафу висела шуба, теплая, как живая. А в городе... В городе появилась новая жилица. Одинокая, замкнутая. Ее окна всегда темны. И каждую ночь соседи слышат скрежет на чердаке и видят, как серый снег медленно ползет к ее порогу.
*P.S. Шуба все еще ищет пару.*