Надежда заприметила его сразу, как только повернула голову к выплеснувшейся из электрички толпе. Дачники с корзинками и рюкзаками, местные с ночных смен, девчонка с куклой под мышкой, её мать с чемоданом — все шли к лестнице, а он — нет. Отошел в сторонку, остановился, закурил, не спеша выдохнул белый дымок, огляделся, почесывая шею. Так обычно наслаждаются сельской красотой городские люди.
У Нади даже сердце сжалось, как это было всё уютно. И ещё кепочка, старенькая, выцветшая, как у Пети была…
— Чего ты там? Надь! Покупатели ждут, Надя! — постучала по плечу товарку Галя. — Ну!
Надежда вздрогнула, обернулась. Очередь с любопытством рассматривала высыпанные в пластиковые корзиночки конфеты на прилавке, толкались у дверей подростки, считали карманные деньги.
— Да, конечно. Что вам? Держите… Так, у вас? Да, да, сейчас…
Ловко зачерпывая совочком сладости, Надя краем глаза следила за тем самым мужичком. А он, докурив, потянулся, разминая плечи, подхватил чемодан и зашагал к поселку. Ладный, крепенький, ноги колесом, но это не беда, зато руки вон какие! Такие обнимут, внутри всё сожмется, согреется, и навалится слабость, разольется по телу томление.
Надежда даже покраснела от своих нескромных мыслей.
— Ну и кто это у нас? — любопытная Галка высунулась в окошко. Напористая, крикливая, она никогда не стеснялась «приманить» понравившегося мужчину, кокетничала с приезжими, строила им глазки, одним словом, развлекалась. Те иногда даже ждали её потом у магазина, но Галя, закончив смену и заперев железную дверь торговой точки, сразу каменела.
— Разрешите проводить! — спешил к ней очередной ухажер. — Вам прЭзЭнт.
Мужчина вынимал из–за спины недавно купленную у Галины коробку зефира или пастилы, протягивал женщине.
— Я не ем сладкого. И провожать меня не нужно. Всё. Дайте пройти, — Галина отталкивала коробку, поджимала губы.
Кавалер удивленно таращился ей вслед, а Галя решительно шагала прочь. Дома дел невпроворот, хозяйство, дети, три сына мал–мала–меньше, какие уж тут свидания!
— Мужчина! Мужчина! Да, вы! В кепочке, ага! — окликнула Галка приезжего.
— Зачем ты?! Не надо! Галя, перестань! — сразу смутилась Надюша.
— А чего перестать–то? Понравился, значит, надо хватать. А я вижу, что понравился тебе этот экземпляр.
Галя обо всех мужчинах говорила «экземпляр», уж больно ей нравилось это слово.
«Этот экземпляр слишком тощий, этот жадина, гляди, как губёнки выкатил, а этот… Этого не прокормишь» — рассуждала она, стоя у магазинной двери, рассматривая прохожих, щелкая семечки и сплевывая шелуху в кулачок.
— Да никто мне не понравился! С чего ты взяла?! — отмахнулась Надежда, юркнула за шторку.
— Да вижу я, как ты вся аж выпятилась, как не понравился он тебе. И глаза загорелись, и румянец какой разлился. Ой, Надь, хватай, пока идет к тебе счастье! Тебе–то чего переживать! Это у меня вагон детей, а у тебя Катька уж выросла, маман тоже, слава Богу, в здравии, в рассудке, ты никому обузой не станешь. Да! Мужчина, я вам! Ну что же вы там на самом солнце маетесь?! — поманила Галя кепочку. — Зайдите, у нас прохладно и очень вкусная пастила. Правда! С собственной фабрики.
Мужчина пожал плечами, потуже затянул ремешок под своим кругленьким, «уютным», как подумалось Наде, животиком, подхватил чемодан и пошел к магазину.
— Так, чего ж ты стоишь?! Надька, помаду у меня там возьми! — скомандовала Галя, подтолкнула к подруге сумку. — И косынку свою затрапезную сними, позорище! Вот учу тебя, учу, а всё без толку! Счастье же в любой момент может нагрянуть, а ты неприбранная, вон, заспанная вся. Ну помассируй, помассируй под глазами–то! Вот. Молодец.
Распахнулась дверь, внутрь вошел тот самый пассажир.
— Здравствуйте. Мы рады видеть вас в нашем небольшом поселке. Галя, — протянула руку для пожатия женщина. — А это Надежда Федоровна.
Галка кивнула на Надю с ярко алыми губами, та робко кивнула.
— Добрый, добрый день! Станислав Викторович. Проездом тут у вас, в командировке, так сказать, — ответил Стас, пожал протянутую ему руку, улыбнулся Надежде. — Ох, какие у вас тут разносолы! Красота…
Он пошарил по прилавку глазами, в итоге выбрал две коробочки зефира и хваленую Галей пастилу с клюквой.
— Берите! И себе, и в подарок, как сувенир! Правильный выбор! — похвалила его Галина. — Надюша, а подай–ка вон того мишку шоколадного.
Надя послушно сняла с полки обернутого в фольгу медведя, полого внутри, легкого, улыбающегося рисованной упаковкой.
— Это вам от нас лично. И от Надюши персонально, — скосила глаза на товарку Галочка. — А что, Надя у нас женщина заботливая, готовит вкусно, отменно просто готовит, а какая хозяйственная! — распиналась Галя, и Станислав Викторович как будто с интересом смотрел на Надюшу, а та готова была провалиться сквозь землю от такого к себе внимания. — Знаете, я к ней домой хожу, как в музей. Мало того, что чистота–порядок, так ещё красиво, уютно. И дом большой, и двор есть, рядом с домом озерцо, а там окуньки. Вы любите ловить рыбу? Ой, да какой мужчина не любит это дело… — Галя понимающе закивала, заулыбалась, но Станислав Викторович почему–то скривился.
— Я не ловлю рыбу, предпочитаю покупать, — отрезал он, но потом как будто смягчился. — Дом, говорите? Это моя мечта — жить в своем доме, за городом, на природе, на лоне, так сказать… И далеко вы отсюда проживаете? — полюбопытствовал приезжий.
— Да ну что вы! Тут от станции минут десять пешком, — ответила за подругу Галочка. — Да вот сами сейчас пойдете, увидите дом песочного цвета и на крыше флюгер в виде петушка, а у забора мальвы. Это и есть Надюшин дом. Бревенчатый, на всю улицу знаменитый. А какие пироги наша Надежда печет! Просто чудо! — Галя тараторила, закатывала глаза, качала головой и охала, а Надежда Фёдоровна готова была провалиться сквозь землю.
«Ну зачем ты? зачем?! Это же нескромно, это как–то нехорошо!» — кричали её глаза, а рука всё никак не могла расстаться с шоколадным медведем.
— Понятно. Я обязательно посмотрю. Обязательно! — закивал Станислав Викторович, повесил пакет с покупками на руку, отвесил небольшой поклон. — Пора мне, девочки. Спешу. Ещё надо в вашу администрацию заглянуть. По очень важному делу.
Подмигнул таинственно, заговорщицки как–то, и был таков.
— Вот так! Вот так, Надька! — обрубив на корню все Надюшины причитания, припечатала кулачком Галина. — Хватай быка за рога, пока не ушёл. Понравился? Бери с потрохами и не стесняйся!
— Глупости ты говоришь, Галочка. Зачем? Только человека в раздрай ввела! — качала головой Надя, а сама так и следила взглядом, как Станислав Викторович перешёл дорогу, зашагал по противоположной стороне улицы, то и дело останавливаясь и поправляя ремень на брюках.
— Господи! Водичку надо было ему ещё дать! Так, Надька, бери «Боржоми», беги за ним. Из твоих рук примет, как миленький. Скажешь, что подарок. Он будет чувствовать себя неловко, мол, должником тебе стал. И придет! Вот увидишь, обязательно придет! Да беги уже, чего встала–то?
Она сунула Наде в руки стеклянную бутылку и вытолкала подругу за дверь.
Надя сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее зашагала, потом и вовсе припустилась бегом за потенциальным женихом.
— Извините! Извините ради Бога! — закричала она, запыхавшись. — Вот вам водичка. Жарко…
Станислав Викторович оглянулся. Наде показалось, что он недоволен, но потом его губы расплылись в улыбке.
— Ах, это вы? Ну зачем? Право, вы не должны были так беспокоиться! — мягко, по–доброму сказал он. — Сколько с меня? Я сейчас.
Он полез в карман за мелочью, но Надежда покачала головой.
— Это подарок. С приездом, так сказать. А вы где остановитесь? — вдруг осмелела женщина. Галя смотрела на них через окошко строго, как командир на бойца, выполняющего ответственное задание.
— Я–то? У вас тут, кажется, есть гостиница. «Львиный зёв» называется. Вот там мне и командировано. Ну, спасибо ещё раз, до свидания! — Станислав кивнул. Надя, как истукан, всё смотрела и смотрела на него, пока её не задел плечом проходивший мимо парень. Тогда женщина наконец пришла в себя.
— Да, до свидания, — пролепетала она. — До свидания, Станислав Викторович… Вы заходите!
Обратно шла, как будто во сне. В голове шумит, ноги подкашиваются, перед глазами пелена. Влюбилась… Господи, скоро уж на пенсию, а влюбилась… И сердце стучит и стучит, как дятел, никак не успокоится.
— Надо же… Никогда бы не поверила, что так бывает… — тихо сказала она, глядя на Галочку.
— Как? — Галина прищурилась, внимательно посмотрела на подругу.
— Вот так, что первый раз видишь человека, даже ничего еще про него не знаешь, кто, откуда, а уже понимаешь, что «твой», что хочешь с ним быть, — пояснила Надюша. От Гали у нее никогда не было секретов. Уж как–то так повелось, что всё они друг про друга знают. — И всё равно мне, кто он, чем занимается. Просто тянется к нему душа, и всё…
— Ну, по мне, так толстоват и рыхловат, но, если прям душа тянется, так хватай! Не упусти. Из города он вроде, глядишь, и ты станешь у нас столичной штучкой! — Галка рассмеялась, толкнула Надю в бок локотком. — Жди, придет в гости. Ты только это… Ты приоденься. Знаешь, я тебе свое шелковое платье отдам. На груди, конечно, великовато будет, но ты Катьку попроси, пусть булавочками убавит размер. У меня, поди, прелести твоих больше, — Галя засмеялась легко и заливисто, так, что копошащиеся под окном магазина голуби прыснули в стороны, подняв несусветную пыль. — И матери скажи, чтоб не лезла особо. А то опять начнет всю твою подноготную докладывать. А городские этого не любят.
— Почему? Разве обо мне не интересно ему? — удивилась простодушная Надюша.
— Да ты пойми, им, городским как нужно? Нужно, чтобы была в женщине загадка. А тут ему, Станиславу твоему, прямо всё сразу и расскажут: и как корью болела, и как зубы твои резались, как училась. Поверь, романтики это не добавит. И фотоальбом спрячь. Тётя Оля его обязательно покажет, а ты там в неглиже. Помни всегда про загадку, Надька! Ладно, электричка пришла. Заходите! — по–деревенски звонко заголосила Галина. — Покупайте сладости для радости. Вам петушка, вам пряника, а вам, Надя, мужа–начальника!
Надежда замахала руками на товарку, зашикала.
— Это что там про начальника? Привет, девчонки! — в окошко всунулась бритая, блестящая от пота голова Михаила Ермакова, Надиного соседа. Голова кивнула, улыбнулась.
Ермаков иногда заходил к Надежде, помогал по хозяйству, к самой Надежде дышал неровно, но был робок в плане объяснения, всё тянул.
— Привет, Миша. А ничего. Выйдет скоро наша Надя за большого начальника. Приехал сегодня, скоро свататься к ней придет, — выложила всё Галя.
До этого веселый Ермаков потемнел, будто туча, насупился, исподлобья взглянул на женщин.
— Надежда, это правда? — наконец спросил он, двигая ноздрями, как рассерженный бык.
— А какая тебе–то разница? Всё в скорости узнаешь. Так что вам, сосед, пряников или крендельков? — не унималась Галка.
— Надя, я вас спрашиваю, правда? — Михаил не обращал никакого внимания на Галочку, пристально смотрел на Надюшу. Та опустила глаза. Ну а что она скажет? Да и кому? Мишке Ермакову, чье полуголое тело лицезреет каждое утро на соседнем участке? Мишке, который обосновался тут, рядом с ними, лет девять назад, пристроился на электростанцию, и водит дружбу с Надиной матерью, Ольгой Николаевной?
— Не задерживайте нас, Михаил Савельевич. Покупать что–нибудь будете? — холодно спросила Надя. — Нет? Тогда извините, мне работать надо.
Отвернулась, сделала вид, что поправляет конфеты на витрине.
— Иди, Миша. Иди домой. Не до тебя, правда! — замахала Галка, подождала, пока голова Мишки втянется обратно на улицу и захлопнула окошко. — Ишь ты, какой любопытный! А потому что самому посноровистей надо быть! — заключила она. — Что вам? Трубочки? — кивнула она застывшему у прилавка старичку. — Вот вам трубочки, держите.
Старичок ушел, а Надя удивленно обернулась к подружке.
— Что значит сноровистей? При чем тут Михаил?
— Да ни при чем. Ты давай, работай. Некогда болтать! — махнула рукой Галя. — Вон сколько ос налетело, осторожней…
Домой Надя спешила, как никогда. А вдруг уже приходил? Ну, мало ли! А у них не прибрано. И маму надо предупредить, чтобы помалкивала, если гость заглянет.
— Привет, мамуль! — Надежда взбежала по ступенькам на крыльцо своего добротного, крепкого, как сибирский мужик, дома, бревнышко к бревнышку, крышу недавно перестелили, покрасили фасад, окошки чистенькие, на подоконниках горит красно–розовыми шариками герань. На веревках полощется вывешенное утром белье — Надюшины платья и комбинашки, Катины брючки, сорочка Ольги Николаевны.
«Надо убрать!» — быстро подумала Надя, поцеловала сидящую на стуле у входа в дом маму, вбежала в прохладные сени.
— Как дела? Чего такая смурная? Ни слова–ни полслова… — крикнула откуда–то из комнат Надежда, скинула рабочее платье, надела халатик.
Взяв с табуретки таз, она пошла снимать изжаренное на солнце белье, остановилась, посмотрела на поджавшую губы Ольгу Николаевну.
— Ну чего такое, мамочка? — Наденька опустилась на колени, снизу вверх заглянула в лицо матери. — Болит что? Ты не молчи, скажи.
— Ничего у меня не болит, — выдернула свою руку из дочкиных ладоней Ольга. — Продавать надумала? А я не дам! Костьми на пороге лягу, а продавать не дам! — Пальцы Ольги Николаевны сжались в кулаки, стали с усилием биться о коленки. — Отец твой этот дом строил, спину гнул, я тут хочу… Я здесь помру, словом. Не дам в чужие руки, поняла?
— Ничего не поняла. Мам, тебе что–то пригрезилось, наверное! Я не собиралась продавать дом! С чего ты вообще это решила? — Надя нахмурилась, опять взяла мамины ладони в свои, стала гладить их, целовать. — Мамочка, ты что, родная моя! Я же люблю тебя, и дом люблю. И Катя тут выросла. Ну что ты придумала–то себе?! А, давай, я сейчас белье сниму, и мы ужинать сядем, а? Я твои любимые колечки творожные принесла. Будешь?
Сейчас мама должна оттаять, улыбнуться, и вечер опять станет добрым и спокойным, но…
Но Ольга Николаевна только покачала головой. От Надиных губ, тянущихся к её виску, увернулась.
— Приходил. Топтался у калитки, рассматривал. По–хозяйски рассматривал, слышь, Надя! А глаза у него плохие, нечестные глаза! — сказала она наконец. — И дом смотрел, и на участок заглядывал. Я из окошка видала. Продашь — прокляну, поняла? Денег тебе мало? Не хватает? На что не хватает, а? На побрякушки или тряпки ваши новомодные? Я, Надя, к вещам равнодушна, ты знаешь. Продай всё мое, купи себе, что душа просит. А дом не трогай. Катин дом. Катин!
Она встала, точно гора воздвиглась на Надином пути, даже как будто темнее стало, развернулась и ушла в дом.
— Да кто приходил, мама? Я ни с кем ничего не обсуждала! — кинулась за матерью следом Надежда.
— Мужик приходил. Пузо, точно арбуз проглотил, кепка на голове замызганная, чемодан ещё у него был. Сразу видно, глаз у него наметанный, схватывает, что к чему. И крышу нашу, что Мишенька перекладывал, подметил, и что участок у нас больше, чем у соседей, спасибо папке твоему, выслужил нам вершки эти земельные, тоже не проглядел. И что колодец имеется, тоже не упустил. Смотри, Мишу позову, мигом отвадит! — загремела Ольга Николаевна, гордо вскинула подбородок.
— Мама! Ну при чем тут Миша?! Миша твой и в подметки этому человеку не годится. Да просто познакомились у станции, Галина ему, этому Станиславу Викторовичу, про наш дом рассказала, как про достопримечательность. Ну что ты, мамочка?! Придумала, разволновалась, обиделась! Сердце–то, вон, как стучит! Давай, капель принесу.
— Не нужны мне никакие капли! Поклянись, что оставишь всё, как есть? Что не предашь? — низким грудным голосом потребовала Ольга Николаевна, Надя открыла, было, рот, чтобы поклясться, но тут в дом вбежала егоза–Катя, перепрыгнула через порог и застыла, увидев грозное лицо бабушки и несчастное матери.
— Вы чего?! — опешила она. — Мороженое будете? Я три купила. Всем сестрам по серьгам. Бабуль, на, тебе шоколад, мама, тебе сливочное. Себе взяла «Щербет», что–то захотелось. А чего вы стоите–то? Стряслось что?
— Подойди ко мне, Катя, — строго велела баба Оля.
Девчонка послушно подошла.
— Обещай, что не предашь дом. Родные свои места не предашь! — приказала бабушка.
— Не предам, бабуль. А чего шум–то? — быстро согласилась со всем Катька.
— Да ничего! Мама, хватит, слышишь! — Надежда была смущена и этим происшествием, и своим знакомством со Стасом, и боялась теперь, что он придет, а мама выставит его вон. — Познакомился со мной на станции мужчина. Интересный, обходительный, вежливый. Разговорились. Он тут проездом, в командировке. Я, ну, то есть не я, а Галя, предложила ему зайти к нам, просто на чашку чая, — стала быстро объяснять женщина. — И…
— Что значит Галя предложила зайти к нам? — осадила эту исповедь Катерина.
— Ну я стеснялась, а она за меня… Да ерунда это всё, пококетничали, и всё! Забыли. А бабушка твоя видела этого мужчину, он, видимо, приходил ко мне долг за «Боржоми» отдать, хотя я просто так его угостила. Он приходил, а баба Оля решила, что я дом собралась ему продать. Но это же чушь! — Надежда раскраснелась. — Некогда мне с вами! Вы бы ещё панталоны на виду у всей улицы вывесили! — Схватила таз и ушла во двор.
А Катя так и осталась стоять, удивленно глядя ей вслед.
— Бабуль, а чего это, а? — наконец спросила она, повернувшись к Ольге Николаевне.
— А это, сдается мне, девчоночка, любовь у матери взыграла. Ну посмотрим, что из этой любви выльется, — сухо пояснила баба Оля и ушла на кухню разогревать ужин. Мороженое взяла с собой, там съест…
Когда уже пили чай, кто–то окликнул с улицы Надю.
— Надежда! Вы меня ради Бога простите! Отвлек? — все посмотрели в окошко. У калитки стоял Станислав Викторович, держал в руках букет луговых цветов.
— Я сейчас выйду. Подождите! — Надюша напустила на себя равнодушный вид, но как только выскочила в сени, подальше от маминых глаз, быстро заправила выбившийся из прически волосок, погляделась в зеркальце, потом поняла, что до сих пор в халате, быстро стянула с полки шаль, укуталась в неё и вышла на крыльцо.
— Я не вовремя? Вы извините! Просто вот, освободился, дай, думаю, выражу вам свое почтение, — Стас улыбнулся, протянул Наде букет.
— Спасибо. Нет, что вы! Всё хорошо. Просто… Просто мама вас сегодня увидела у калитки, испугалась. Она чужих не любит, возраст, знаете ли... — сбивчиво объясняла Надежда.
— Понятно. Тогда, может быть, пройдемся? Я тут ничего не знаю, а вы — старожил. Покажите мне, пожалуйста, что тут и как… — предложил мужчина.
— Да что, собственно, показывать?.. — растерялась Надюша. — Но пройтись можно. Я сейчас, сумку возьму, нам хлеба ещё надо купить!
Она почти бегом направилась к дому, заскочила к себе в комнату, стянула халат, нашла в шкафу самое красивое платье, ойкнула, поняв, что через незанавешенное окошко Стас может видеть её метания, юркнула в уголочек.
— Господи! Как девчонка! — недовольно констатировала Ольга Николаевна, подцепив пальцем творожное колечко и сделав глоточек чая. — Он поманил, она побежала. Лет–то тебе сколько, Надька! А ты всё туда же! Эх…
Катя едва сдерживалась, чтобы не улыбнуться. Мамка влюбилась! Ну событие! Теперь бабушка её с потрохами съест!
Надя вышла к Стасу красивая, с начесанным затылком и помадой на губах. От неё приятно пахло духами, а на руке блестели часики, ещё муж дарил.
— Ну что же, пойдемте. Нам туда, — кивнула она в сторону центральной улицы их небольшого поселка. — Там есть клуб, танцплощадка. Иногда играет наш оркестр, ничего особенного, но слушать приятно.
Они уже отошли от калитки, когда из окна Надиного дома высунулась Ольга Николаевна и сердито сообщила, что к девяти запрет калитку.
Станислав Викторович поклонился ей, шаркнул ножкой. Женщина фыркнула — «гусаров» с детства не уважала…
Они долго гуляли по улицам, встречали знакомых, Надя кивала, представляла всем Стаса, гостя из Москвы.
Он рассказывал, как живется в столице, сколько там всего интересного.
— У вас же дочка? Ей бы в Москву! И театры, и выставки, и институты. Это же такое славное будущее! А какая у нас медицина! Лучше клиники, врачи, условия. Вы были в Москве? На ВВЦ? В Пушкинском? — сыпал он вопросами.
Надя слабо кивала. Была… Давно… В молодости…
— Да вы и сейчас молодая! Бросьте, что вы на себя наговариваете! Знаете, Надя, вы… Вы… — Тут он замолчал, посмотрел ей в глаза. А она утонула в его серо–зеленых, добрых, ласковых…
Он, кажется, даже хотел её поцеловать, но тут на них сзади налетел кто–то, стал извиняться.
— Михаил?! Что вы тут делаете? — возмущенно вскрикнула Надежда. — Следите за нами? Не стыдно?
— Станислав Викторович Березин, — представился московский гость.
— Ага. Надежда, мама просила напомнить про хлеб, — сухо ответил Ермаков, проигнорировав протянутую ему руку. — А следить за тобой — это унизительно для нас обоих! — выдал двусмысленную фразу электромонтер Михаил и зашагал прочь, руки в карманы, походка вразвалочку.
— Не обращайте внимания! Это наш сосед. Да ну его! Хотя и правда, — она посмотрела на часы. — Пора домой. Поздно уже…
Станислав Викторович проводил её до калитки, поцеловал руку.
— Если вы не против, я завтра зайду, — сказал он на прощание.
Надя была не против…
Михаил, шумно дыша и поджав в обиде губы, сидел в кустах, подслушивал и мысленно чертыхался.
— «Зайду, если вы не против!» — шепотом передразнил он мужчину. — Против мы. Понял? Против! Попадись только мне в темном переулке!..
… Станислав Викторович приходил к Надюше почти каждый вечер вот уже с неделю. Они гуляли, разговаривали, Надежда описывала, как хорошо у них в поселке весной.
— Знаете… — начала она, но мужчина прервал её.
— Мы же договорились на «ты»!
— Знаешь, Стас, тут так цветут яблони! Это какой–то снегопад из лепестков! И розовые есть, и белые, и кремовые. А есть с зеленоватыми прожилками. Я такого больше нигде не встречала.
— Да что ты, Надя! Тебе бы съездить в колхоз имени Ленина, вот там сады, там такое разнотравье! Мир надо посмотреть, Надя. Ну что вы здесь, как мышки, сидите? Катерина твоя, поди, о море мечтает. А это всё через столицу. Да и ты, если посмотреть, не должна за прилавком стоять. Я вот, — он отодвинулся от Нади, глянул на неё оценивающе, — я вижу тебя на телевидении. Да–да! И лицо у тебя, и голос — всё располагает. Есть же специальная школа, туда всех берут, у кого талант.
Стас заливался соловьем, Надя слушала и удивлялась, сколько он знает, всё понимает, во всем разбирается. Даже в том, что Михаил, сосед, совершенно не так работает на своей электростанции, и провода у его дома натянуты неправильно, и вообще…
Катя на материнские гулянки не обращала внимания, у самой было много дел. А вот Ольга Николаевна глаз с дочки не спускала.
Обычно вечером она ждала Наденьку в темной комнате, сидя у окна и вперившись взглядом в пустую улицу.
— Добрый вечер, Надя, — говорила она из темноты, когда запыхавшаяся дочка прокрадывалась в дом. — Как погуляли? Все окрестности показала?
— Ой, мама! Ну что ты так пугаешь! — вздрагивала женщина. — Что не спишь–то? Болит чего?
— Душа, Надя. Душа у меня болит, — выдавала одно и тоже Ольга Николаевна. — Доведешь ты нас до беды.
— Типун тебе на язык, мама! Какая беда? Ну почему? — Надя топнула ногой. — Почему я должна всю жизнь быть одна?! Ну скажи! Я еще не старая, я любить хочу, и чтобы меня любили, понимаешь? Я устала одна, всё хозяйство на нас с тобой, Катьке только бы гулять. Никто же не поможет, никто дров не заготовит, ничего не починит. Всё сами. А я мужика хочу, поняла? Мужика, мама!
— За штаны ухватилась? — усмехнулась Ольга Николаевна, угрюмо выдвинула вперед нижнюю челюсть.
— А хоть бы и так! И не надо мне тут про женскую честь говорить! Женщина была Богом для мужчины создана! И по одиночке нам жить нельзя. Хватит, не карауль меня больше. Захочу, замуж выйду, захочу — ребенка рожу. Слышала?
Надя топнула ногой, на соседнем участке хрустнула и подалась вниз толстенная яблоневая ветка. Кто–то застонал, выругался. Надя испуганно вздернула брови, потом усмехнулась.
— Да! И рожу! И нечего подслушивать! — крикнула она вслед Михаилу, ковыляющему в темноту.
Ольга Николаевна застонала, побрела к себе.
А Катя хихикнула в подушку.
«Вот и дяде Мише досталось! — подумала она. — А надо решительней потому что действовать! Брать маму на абордаж, и всё!»..
…Через две недели таких гуляний и вздохов Станислав Викторович сказал:
— Надюша, милая, я скоро уеду, надо нам как–то объясниться. Ну, чтобы расставить все точки, так сказать. Я приду к вам завтра, хорошо? С мамой твоей поговорю, с дочкой. Если ты не против…
Надя растерялась. Такого быстрого замужества она, признаться, не ожидала.
— Хорошо. Я… Мы будем вас ждать! — И, как девчонка, убежала на участок, оставив Станислава Викторовича в задумчивости мять в руках листик ромашки.
… — Мама! Он придет сегодня. Ну ты бы хоть переоделась! Такое важное событие, новый человек! Катя, помоги мне с готовкой, что–то руки трясутся. И вот ещё… Галя дала мне платье свое, ну то, зеленое, шелковое. Его на груди бы ушить. Сможешь?
Катерина пожала плечами. Надо так надо. Это даже любопытно, как мать сватать будут.
— Не стану я ради каких–то штанов из кожи вон лезть. Какая есть, пусть такой и видит! — отрезала Ольга Николаевна. — Но чекушку дам. Не дело это, когда мужика принимают без выпивки.
— Почему это, а, бабушка? — поинтересовалась Катя.
— Потому, что надобно посмотреть, как он пьет. Охотник до горькой или так, пригубит только. Какой он по пьяни — буйный или медовый, как держится, не позволяет ли себе лишнего. Учись, Катя, пока я жива! — развернуто пояснила баба Оля.
Катя кивнула. Ей теперь всё стало предельно ясно.
Надежда тем временем выставила на стол праздничную посуду, вынула из духовки утятницу, нарезала сало, колбаски домашней, которой Галочка угостила, посмотрела, не осел ли пирог, не подгорела ли картошка, помыла помидоров, огурцов. Петрушка топорщилась веселыми хохолками, а аромат от только что срезанных перьев лука так и бил в нос.
— Злой нынче лук. Убери, — велела баба Оля. — А то изо рта у твоего жениха будет пахнуть.
— Не будет. Ну как картошку и без лука? Это же всё свое, домашнее! — отмахнулась Надя.
Вот будет у неё муж, заживут хорошо, мама тоже привыкнет к Стасу, зауважает. Он устроится в администрацию, найдет себе дело. Катя станет им гордиться, может, послушает, да и уедет в Москву учиться.
Катин отец умер давно, Кате тогда было семь. Ну сколько можно траур носить? Сколько о себе забывать? Хватит. Надежда тоже женщина, тоже желания имеет!
Станислав Викторович пришел, как и обещал, к семи часам вечера, расшаркался, хотел поцеловать ручку Ольги Николаевны, но баба Оля только фыркнула, отвернулась, бросив на тумбочку коробку зефира, преподнесённую ей гостем.
— Катя, это Станислав Викторович, он живет в Москве, столько о ней знает, он… — быстро поясняла Надя, пока Стасик устраивался за столом. — Что тебе? Салатик положить? Хлеб берите, пожалуйста.
— Спасибо, Наденька. Вы все прекрасно выглядите. Катерина, вы очень похожи на маму, — улыбнулся мужчина. Катя пожала плечами.
Беседа не клеилась. То Надя скажет что–то, но её поддерживает только Стас, то он начнет о чем–то рассказывать, но наткнется на каменные лица Надиных родственниц, рассказ закиснет, спрячется за звоном вилок.
— Налейте всем, Станислав. Помянем, — кивнула на графин баба Оля. Катя прыснула, отвернулась.
— Мама! — возмутилась Надя, но гость уже разливал водку. — Зачем? Кого?!
— Надо так, Надя. — Баба Оля подняла рюмку. — Итак, за Наденькиного покойного мужа, Петеньку. Чтоб земля ему была пухом, чтобы облачко мягкое ему под з а д попало, головушку чтоб не пекло от солнышка ясного! — Ольга Николаевна шумно выдохнула, выпила водки, закусила шпротинкой.
Все, кроме Кати, последовали её примеру.
Надя сидела вся красная, но Стас только кивнул ей ободряюще, мол, не обращай внимания, любимая, всё пройдет.
— Ну, мы вас слушаем, — наконец положила приборы на салфетку Ольга. — Зачем пожаловали? Чем вы нас удивите?
Надежда закрыла глаза. Всё должно быть не так! Совсем не так! Торжественно, таинственно, волнующе… А выходит какой–то допрос.
— Ох, Ольга Николаевна, ваша правда! Надо уже всё решить, и вам спокойней, и нам яснее, — кивнул Станислав Викторович. — Ну, как говорится, у вас товар, у нас купец!
Катя пнула мать ногой под столом, та закашлялась.
— Я обещаю вам, что стану надежным и бережливым хранителем, что никто из нас никогда не пожалеет о принятом решении. Итак, я прошу вас, нет, я даже настаиваю, и я уверен, что так всем будет лучше, а уж Кате больше всех, итак, я думаю, нам с Надей… Нам…
Он вдруг вскочил, Надежда тоже встала, сглотнула, её руки судорожно комкали кружева на рукаве Галкиного платья, а нога отстукивала азбуку Морзе.
— Я сейчас! — гость вдруг сорвался с места, выбежал в сени.
— Поплохело, видать. Надь, какого–то ты слабого животом мужа себе нашла! — покачала головой Ольга Николаевна. — Катюша, положи–к мне ещё карпа. Люблю карпа, ты знаешь. Тиной, конечно, отдает, ну ничего, мы привыкшие.
Катя бухнула бабушке на тарелку знатный кусок запеченной в тесте рыбы и замерла.
— Вот! Вот! — Вернулся Стасик, потрясая какими–то бумагами. — Я уже договорился с вашими властями, мы все сделаем по закону!
— Ишь ты! А я думала, в церкви повенчаетесь, да и всё! Икону уже приготовила, благословлять, — пожала Ольга Николаевна плечами.
— Да при чем тут церковь? Зачем мне ваши иконы, если покупка дома должна быть оформлена по всем правилам! — растерялся Станислав Викторович.
Повисла звенящая тишина, Надежда бухнулась на стул, закрыла лицо руками. Катерина сглотнула, уронила ножик.
— Мужчина придет, — спокойно констатировала Ольга. — А я знала, Наденька, что так будет. Я предупреждала.
— Что? — наконец ожила Надя, растерянно посмотрела на жениха. — Разве вы не собирались на мне жениться? Мы не для этого гуляли, разговаривали, мы… Мама, подожди, может быть, мы просто не поняли…
Надя переводила взгляд с одного на другого, как будто искала помощи, но никто ей помочь не мог. Сама всё выдумала — сама теперь и расхлебывай!
— Да вы что, Наденька! — рассмеялся Стасик. — Какая женитьба? Мы даже не целовались. Ну а гулять с интересным человеком — это всегда хорошо! Нет, вы послушайте, что я вам предлагаю. Вы отдаете мне этот дом, разумеется, с участком. Я переезжаю сюда, а вы — в мою комнату, но в Москве, в столице! Скоро вам дадут квартиру, и заживете отлично. Катя поступит в МГУ, станет профессором, вы, Наденька, я же вам говорил, вы пойдете на телевидении выступать, а Ольге Николаевне найдете тоже что–то по душе. Что вам гнить в этом поселке?! У вас растет дочка. Надя, поверьте, это выгодно и перспективно. Да, именно перспективно! Вот! Посмотрите документы! Вот!
Он протянул вперед бумажки, баба Оля медленно забрала их из его рук.
— Итак… — она поискала очки, нашла их в кармане кофты, водрузила на нос. — Так–с… То есть вы нас облагодетельствуете? Просто так махнемся, да? Ага… Ага… Вы берете наш дом, а мы комнату в… в бараке?
— Что? — прошептала Надя.
— В бараке. Твой молодой немолодой человек, Наденька, видимо, решил, что мы совершенно не знаем Москвы. А мы знаем. И, представьте себе, я двадцать лет прожила в этом замечательном городе, но не знала, что где–то в нем есть ещё вы, мелкий, гадкий человечишка! Надежда, если бы ты сейчас подписала эти документы, то мы бы отправились в полуподвал, все трое, в одну комнатку. А он, — Ольга Николаевна ткнула пальцем в «жениха», — он бы шиковал здесь, он и его семейка. Так я понимаю?
Надя зажмурилась, замотала головой, потом вскочила, выбежала из дома. Катя припустилась за ней.
Станислав Викторович хотел что–то ответить, остановить их, всё объяснить и «урегулировать» наконец все вопросы, потому что его жена, Риммочка, и двое деток уже собрали вещички и готовились выдвигаться в подмосковный поселок Грошкино, чтобы зажить «по–человечески». Они столько ждали квартиру, обивали пороги, уговаривали, писали в инстанции, но их просили подождать ещё немного, и ещё немного… Когда терпение Стасика лопнуло, он придумал такую аферу. Не выгорело…
Если бы баба Оля дала возможность, Стас всё бы объяснил, уговорил, сгладил углы, нашел точки соприкосновения, но… Но тут встретился с не пойми откуда взявшимся кулаком дяди Миши— электрика. Сбылось предсказание, пришел в дом мужчина…
Стасику было не то, чтобы больно, скорее обидно. Кулак пах крапивой и мятой, ещё яблоневыми ветками, которые от злости драл Михаил, сидя в засаде.
— Пошёл вон! — сказал кулак. За ним маячило Мишино лицо, но его Станиславу было почему–то видно плохо, наверное, заплыл глаз. — Собрал свои бумаженции и ушёл, чтобы я тебя здесь больше не видел, — дополнил свою просьбу Миша.
— Аггга… Я сейчас… Я же хотел, как лучше… Хотел… — зашелестел листиками Стасик, споткнулся о вытянутые ноги Ольги Николаевны, упал, ойкнул и на четвереньках пополз прочь, потому что сзади на него моряцкой походкой наступал Михаил Ермаков.
Когда Стасиков след простыл, Ольга Николаевна кивнула на стул, сказала:
— Садись, Мишенька. И запомни, мой дорогой, по кустам прятаться не велик труд, а вот прийти наконец по–человечески и сказать Надьке, что ты без неё не можешь жить, что сердце твое она заняла, и сил нет терпеть — вот это труд, это уважительно. Ешь, Миша, ешь, дорогой. Зря что ли готовили!
— Дык может я лучше к Надежде… — рванулся, было, Ермаков к двери.
— Не нужно, дорогой мой. Поешь. Успеется, — махнула рукой Ольга Николаевна.
Она положила ему на тарелку салат, щедро присыпала зеленью, выудила из мисочки соленые огурцы, пристроила рядом с салатиком, плеснула в рюмочку горькой…
Вернулась Надежда, спряталась в своей комнате, тихо плакала, а Катя её утешала.
— Ничего, пускай поревет. Полезно. Кепочка, видите ли, ей приглянулась, ах ты, Господи! — вздохнула баба Оля, успокаивая нервничающего Мишу. — Ты сиди спокойно и ешь, ешь, по работе и награда. Угощайся!
Ермаков сосредоточенно жевал и прислушивался ко вздохам в другой комнате. Рвала ему Надька сердце, ох, как рвала…
Через полгода настоящих, серьезных ухаживаний Михаил–таки решился сделать Наде предложение.
Ольга Николаевна благословила их союз, сладили свадьбу.
— Ну а что, — пожала баба Оля плечами, склонившись в Галочке. — Он непутевый, она непутевая. Хоть на глазах оба будут.
Галина кивнула. Хорошая у Нади свадьба, веселая…