сестре моей жизни
радость, радость моя, воссоздам,
что потеряно: каплю счастья,
каплю лампочки в коридоре,
время, когда тепло было и в ненастье
и вэйзмир звучало как весьмир, а не гóре.
кто сказал «аз воздам»?
сложим постель и ее задвинем
в раздвижной диван.
тесно, но рядом дышат родные,
и на подоконнике на синем
фоне (там небо, небо) раскрыл тюльпан
лепестки, и это, радость моя, выходные.
воссоздам, что потеряно: тебя, дитя,
только с улицы, от костра, пальцы в саже…
мать толчет что-то в золотистой
ступе… в дальней комнате, ручку крутя,
вылавливает отец «вражьи
голоса» из шипа и свиста.
помни, помни квартиру, во сне
мне явившуюся стихотвореньем.
ты когда-то рассталась с ней на века,
потому воссоздам, что пока
помню: банки с соленьями или вареньем,
паутину трещинок на стене.
в них маячили страны дивные, не пути
для побега, не прóволока и гетто,
и не плач, и не тот на колесиках чемодан.
кто сказал «аз воздам»? не слышу. прости,
абсолютный слух (кто затеял это?)
мне, по-видимому, не дан.
да и смотрю я в сторону дома, вспять,
восполняя сторицей разность
между живым и убитым, я
воссоздам, что потеряно. знать,
никакого отмщения и не надо, радость,
радость моя.
снимок на балконе
июнь. в секундный покой его
сирень доносится со двора.
она еще до всего, до всего,
прозрачная на просвет сестра.
черты лица ее столь чисты,
как стих, где я с нею слит,
пока она из листвы, листвы,
солнцем напóенной, состоит.
и если сестра эта не моя,
и ветвь вдали не благая весть,
и если мальчик рядом не я,
то нет любви. но любовь есть.
письмо
где письмо с Голубиной
улицы, из глубинной
жизни моей-твоей,
с круглой печатью или
с треугольной? мы жили
рядом, но ты правей.
ты правей, у почтамта
деревянного, там-то
встретились мы, хотя
ты еще не родúлась,
ты еще не рядилась
в память свою, дитя.
где письмо с Виноградной
улицы безвозвратной,
где ее мотыльки
с блеском желто-лимонным,
с профилем их наклонным,
маленькие мирки
в хатах, где жалкий идиш –
и жилец, и подкидыш?
мой возлюбленный друг
с Паровозной, Кузнечной,
напишу: с Бесконечной,
мне дарованной вдруг,
где письмо с Водопойной
улицы, в полдень знойной,
пыльных коровьих стад
ввечеру, где тот зайчик,
девочка моя мальчик,
солнечный сон и сад?
вот оно, пред тобою,
где так вольно покою,
где ползет муравей,
жизнь всегда допотопна
и всегда бесподобна
ты, поскольку правей.
био
где я вырос сказать где я вырос
там окно распахнуто и на вынос
занавеска тюлевая как парус
полощется на ветру
там на крышке рояля кактус
в вазе с дерева рода цитрус
апельсин во всю кожуру
светится апельсинясь
за буфетным стеклом как в рамке
вкруг графина хрустальны рюмки
двадцатипятимилиграммки
чуть войдет кто они звенят
где я вырос я вырос в замке
в замке не на угрюм-реке
в той стране золотой спозаранку
средь волов и ягнят
там я с ними узорно вышит
точно в коврик настенный выжит
берейшúт пашет пахарь пышет
сноп и мельница вдалеке
если хочешь собака брешет
снег ли запорошúт и утешит
так что спишь и тебя там пишет
тишина в строке
***
лодочки апельсинная долька.
мне всего лишь привиделось,
что столь много (по сути – нисколько)
без тебя жизни выдалось.
словно, облокотясь на перила,
над рекою стояла, как нищая,
тишина, но, когда воспарила,
стала всей синевою насыщена.
городок тот был вылитым
раем – помнишь, нам сосны светили?
мы еще проходили там.
боже мой, как мы там проходили –
мёд лéнный
медленный
звон медный пчелиный
городок солнцем полдня намоленный
к ночи горит лучиной –
шли – ты помнишь? – по Привокзальной,
по Железнодорожной, Товарной –
там остался рисунок наскальный,
светозарный –
это оттиски рук наших – крона
остролистного клена,
это плавные линии шей
двух на выпасе лошадей.
помнишь? – за Приречной, за Луговой
любовались ими – так тихо они паслись,
как закат в оконце на Угловой.
мы еще проходили там и спаслись –
рей угольный
краеугольный
ковш ночи звездный
гул гул ее нескончаемый колокольный
и гудок паровозный.
фотография
осенняя и светящаяся
пора обнищания.
излучение, становящееся
излучиною прощания.
птичка вылетевшая.
девочка маленькая.
мать ее, выглядящая
молодо, чуть печальная.
девочка жмурящаяся,
левой рукой от солнца,
заходящего в будущее,
заслоняется и смеется,
отец, держащий
ладонь на плече
дочери. дрожащие
листья в правой ее руке.
запечатленная
жизнь, иголка в стогу.
я смотрю влюбленно
и наглядеться на них не могу.
***
утра летнего безлюдица
приютится и полюбится
на столе белеют яблоки
у дверей сарая грабельки
в затененной спальне легонький
спит ребенок оголенненький
в ветках солнышко балуется
все само собой любуется
дальний у запруды льющийся
голос реченьки смеющийся
ах куда ты тянешь батюшки
семенящий бег собачишки
только то запечатлеется
что лепечет и лелеется
через тире-1
со старинной резьбой буфет –
на его лафете
граф графин,
запылавший чуть свет, –
а не граф, так дофин –
как захочешь, солнце мое, мы дети –
от дофина до финского два шага́ –
в правом ящике под лафетом –
там еще в футляре бинокль,
от него духами веет и высшим светом,
ты прости, мое солнце, рифму «монокль» –
он в глазу романного дурака, –
финка! нет, складной перочинный –
счастье сжатого кулачка –
сокровенный вес –
сколько скрытых в прорезях лезвийц –
я ведь, солнце мое, с той же лестницы –
в ту же дырку в заборе пролез –
я с тобой, но поодаль, иду с катка –
разве с варежки ты не ела снег?
нет? не ты? не ты говоришь: пока?
я запомнил тебя навек –
черно-белое фото –
третий «а» или четвертый «б» –
мы в конверте, в ящике, я хочу к тебе –
чук и гек, отцовские письма с фронта –
я вернусь, у нас будет сын –
я смотрю в буфет – вижу сына
отраженье в стекле, он один –
нет ни матери, ни отца –
там на дне
нотный лист, сонатина –
я учил ее без конца –
сон и тина
сна, иди на –
заплетается звук в музыкальном моменте,
дай вплести мне Клемéнти,
до мажор – да, иди на
брат мой враг мой Клемéнти –
мука, Мýцио, мука моя –
скука, гамма –
в левом ящике телеграмма,
пожелтели края –
тем пронзительней, чем старее –
не могу без тебя приезжай скорее –
заполнение бланка –
тычь в чернильницу перьевой –
очередь, перебранка –
стыдно текст отдавать – он живой –
в полукруглое
утлое
будьте любезны –
жду целýю – чей голос из бездны? –
жду целýю люблю тчк
показания счетчика –
все оплачено и обеганы все инстанции –
квиты, это квитанции –
ничего не должны за свет –
расплатились, нас нет –
в кухне – голос из бездны – оставил, пойди погаси,
что ж, да будет воля Твоя на землú яко на небеси́ –
больно перекликаться,
но скажу тебе на прощанье, расписываясь слезами, –
я успел погасить облигации
трехпроцентного займа –
видишь эти таблицы –
как ты всматривался, номер ища –
номер свой! – эти лица! –
щастье пишут теперь со «ща»,
чтоб мгновеннее слиться –
щастье рюмочек – эти –
над лафетом – из чистого хрусталя –
выпить, чтоб покачнулась земля? –
как захочешь, солнце мое, мы дети.
***
в комнатном пространстве сумрачном
светом – только штора приоткроется –
светом – родниковым утром – уличным,
ранним светом зеркало умоется –
жизнь такая маленькая теплится,
мирится сама с собою, ссорится,
замирает, ни мычит, ни телится,
в зеркало с утра пораньше смотрится –
сколько ей навстречу света светится,
окна поездов проезжих сыпятся,
жизнь такая маленькая вертится
перед зеркалом, никак все не насытится –
через лес дорога к морю тянется,
тихая, извилисто-тенистая,
к берегу сойдешь – она останется,
вспомнив шаг твой, затоскует, мглистая –
маленькая жизнь вот-вот закатится,
от себя как будто отрешается –
и тогда – ты не смотри, что пятится
и что в зеркале все жальче отражается –
вспыхнет и любовь, и мысль счастливая,
мысль простая вспыхнет, как ей хочется –
как небесный свод, неисчислимая –
мысль, что это никогда не кончится –
***
тенистые дворы,
а там, что ни окно,
то жизнью изнутри
затеплено, родно,
и не дворы – шатры,
где время, как зерно,
хранится до поры,
где целиком оно –
тишайший пульс игры,
где выпало – дано –
пить мёд и молоко,
и воздух утра пить,
где звезды высоко
мерцают свет пролить,
где птичье далеко –
«ци-ци» или «фьюить»…
какое-нибудь «о!»,
счастливой боли нить –
чтоб не́было легко
отвыкнуть и забыть –
тебе
и легкий блик,
и мельк ресничный,
и крик, и крик
гортанный, птичий,
и солнца шар,
и этот странный
крылатый дар,
и взмах двугранный,
и в сумрак, в лень,
листвою тканный,
ушедший в тень
день первозданный,
и мысль, твое
сраженье с горем, –
теперь мое
созвучье с морем,
и моря ум,
и ветр полнощный,
и шум, и шум
органный, мощный.