Воспоминания барона Василия Романовича Каульбарса
Я родился 18 октября 1798 года. Мои родители, а в особенности старики дядя и тетя, усыновившие моего отца, очень обрадовались моему рождению, ибо я был первым сыном, после двух дочерей. Так как день моего рождения совпал с днем рождения дяди, меня назвали его именем, Германом (Герман Вильгельм).
Летом 1808 года мои родители с сестрами и со мною поехали к родственникам в Гапсаль. Проезжая через Балтийский порт, мы сделались свидетелями морского сражения между русским и соединенным англо-шведским флотом. Город Ревель уже некоторое время как был блокирован англичанами.
Русские суда, прибывшие из Кронштадта на выручку, были атакованы, отброшены и принуждены укрыться в укреплённой позиции у Балтийского порта. Я с ужасом наблюдал, как наш русский линейный корабль "Всеволод", не имея возможности спастись от двух преследовавших его неприятельских судов, выбросился на берег.
Капитан его, Руднев, не желая сдаться, зажег свой корабль и вместе с ним взорвался на воздух. В продолжение нескольких дней после этого, весь берег был покрыт обгорелыми обломками судна, а также телами погибших на нем людей и животных.
В 1812 году меня отдали в Ревельскую гимназию и поместили у профессора Беккера. Тут я провел 3 года; за это время я сделал большие успехи в учебе игре на скрипке, что был уже в состоянии участвовать в легких квартетах, играя вторую скрипку. К сожалению, по поступлению на военную службу я совершенно забросил игру на скрипке, о чем впоследствии неоднократно сожалел.
В 1815 году, кончив гимназию, я отправился с родителями, сестрами и братом в С.-Петербург. Решили определить меня на военную службу. Моя мечта была поступить в конную гвардию, где тогда служило много эстляндских дворян, моих земляков. Этому желанию, однако, не было суждено осуществиться в скором времени. Император Наполеон возвратился с острова Эльбы во Францию, что вызвало переполох во всей Европе.
У нас, в России, гвардейские полки получили приказание выступить и идти к границам империи. Конная гвардия находилась уже далеко от Петербурга и родители мои побоялись отправить меня, столь еще молодого и неопытного, одного вдогонку за полком.
Желая дать мне возможность продолжать учение, отец определил меня 7 июня 1815 года в артиллерийское училище с зачислением в 6 легкую артиллерийскую роту. Училище это, как потом оказалось, находилось в очень плохом состоянии. Юнкера имели право проживать на вольных квартирах и брать приватные уроки, не посещая классов. Собирались только для строевых занятий и то лишь два раза в неделю.
Училище помещалось на Литейном проспекте близ Спаса Преображения. Юнкер Энгельгардт и я брали уроки у гвардейского артиллерийского полковника фон Гебгарда. Мы делали хорошие успехи в математических и артиллерийских науках.
Я жил у дяди барона Россильон в Троицком переулке; когда же он переменил квартиру, я перебрался вместе с ним, в казармы лейб-батальона Преображенского полка, на квартиру штаб-лекаря фон Гольста (друга моего дяди), пригласившего дядю разделить с ним его огромную казенную квартиру.
В это время гвардия возвратилась в Петербург, и я мог бы теперь быть переведенным в конную гвардию. Отец мой, однако же, пожелал, чтобы я продолжал свои занятия у полковника Гебгарда, и я остался пока в артиллерии.
Один прискорбный эпизод в училище помог, однако же, осуществлению моего желания. Артиллерийские юнкера, жившие в городе без всякого надзора, вели себя отвратительно, и наконец учинили зимою большой скандал в помещении училища. Разобрав дело, военный министр барон Меллер-Закомельский приказал произвести экзекуцию розгами над главными скандалистами, всю же школу в наказание перевел в деревню, имя которой я забыл, в 40 верстах от Петербурга, недалеко от Кипени.
9 января 1816 года под командой молодого училищного офицера мы выступили из Петербурга на новую стоянку. Дошли, однако, только до Красного кабачка, где получили контр-ордер. От радости большая часть юнкеров перепилась до того, что остальные, оставшиеся трезвыми, с наступлением темноты с трудом развозили их на санях по домам.
В этот день, при возвращении домой, я не нашел своих золотых часов с жемчугами и брильянтом, полученных в наследство от покойной бабушки, баронессы Менгден фон Альтенвог из Упсалы.
Подозрение в краже пало на лазаретного писаря, но доказательств не было никаких и часы исчезли бесследно. От нашей школы и в будущем нельзя было ожидать ничего хорошего, скандалы продолжались по-прежнему; тогда отец согласился взять меня из этого училища и мы подали прошение о перевод меня в лейб-гвардии Конный полк.
Великий князь Константин Павлович, очень любил офицеров из остзейцев и охотно переводил их под свою команду.
Полковник фон Кнорринг, офицер конной гвардии, весьма любимый великим князем, похлопотал у него мой перевод. 6 июня 1816 года исполнилось, наконец, мое заветное желание, я был переведен юнкером в лейб-гвардии Конный полк и зачислен в 3 эскадрон, которым командовал полковник фон Кнорринг.
Бароны Мейендорф и Врангель занимали вместе одну большую квартиру в казармах полка и, имея место, были так любезны, что предложили мне поместиться у них. Я, конечно, с благодарностью принял это предложение и переехал в их квартиру, помещавшуюся на полковом дворе.
Когда великий князь Константин Павлович приехал из Варшавы и поселился в своем дворце в Стрельне, Конной гвардии было приказано немедленно перейти в Стрельну. Здесь шеф полка лично производил учения и особенно усердно готовил эскадроны для парада, назначенного в Петергофе 22 июля. Более всего беспокоил его приём и отвоз штандартов.
Он лично наблюдал и проверял, все ли делалось строго по уставу, и редко проходил день, чтобы командовавший взводом офицер не попадал на несколько дней на гауптвахту. Также строго относился он и к юнкерам, несшим штандарты. В это лето только я и граф Павел Сиверс счастливо обошлись без ареста на конюшне.
Когда празднество в Петергофе окончилось и в особенности, когда развод удостоился благодарности Государя Александра I, великий князь совершенно изменился, вся его нервность пропала, он сделался любезен со всеми и даже с улыбкой, смотрел сквозь пальцы на шалости, которые юнкера позволяли себе даже в его присутствии.
Верховой езде обучали юнкеров два унтер-офицера, привезенные великим князем из Варшавы.
15-го августа на плацу перед Стрельнинским дворцом нам был назначен смотр. Великий князь остался очень доволен нашими успехами и тут же произвел меня в эстандарт-юнкера. Этим я становился старшим из товарищей и много выгадывал при производстве в офицеры. На мой палаш был надет серебряный офицерский темляк.
Юнкерам, бывшим у великого князя, шефа полка, ординарцами, как унтер-офицерам, полагалось находиться в передней. Однако же великий князь приглашал их каждый раз в общий зал, где находились офицеры. Неоднократно, будучи ординарцем, мне приходилось наблюдать очень любопытные сцены и встречаться с очень интересными людьми.
Как-то раз командир лейб-гвардии Уланского полка генерал Чаликов, услыхав мою фамилию, спросил меня, не родственник ли я барону Родиону Каульбарсу, и, узнав, что я его сын, обнял и поцеловал меня. Оказалось, что он служил в эскадроне моего отца в Черниговском карабинерном полку, и они бок о бок ходили в атаку под Фокшанами и Рымником во время славного Суворовского похода. Долго вспоминал он то время, рассказывал массу анекдотов и очень смешил всех присутствующих.
После отъезда великого князя в Варшаву полк возвратился в Петербург. Зима прошла быстро, много занимались службою. Вечера я проводил очень симпатично в семейном кругу, у полицеймейстера полковника фон Адеркаса и у Петра фон Гельмерсена, супруга которого была рожденная фон Сиверс. При приезде в Петербург моя покойная мать и старшая сестра София часто останавливались у последних. Мать лечилась магнетизмом, а сестра брала уроки пения у знаменитой певицы госпожи Мариа.
9-го апреля 1817-го г. я был произведен в корнеты и зачислен в резервный эскадрон. Так как последний в Стрельну не уходил, то я все лето провел в Петербурге.
1818-й год. Весною я простудился, долго не обращал внимания на недомогание и, в конце концов, слег. Шесть недель пролежал в сильной нервной лихорадке. С чувством глубокой благодарности вспоминаю я друзей, не покидавших меня за время болезни и всеми силами облегчавших мое тяжелое положение, - госпожу фон Гельмерсен и моего товарища по полку, графа Фердинанда Мантейфеля.
Мой брат Карл, тогда еще мальчик 15 лет, воспитывавшийся в пансионе Муральта, тоже проводил ночи у моей кровати. Обладая молодым, крепким сном, он боялся заснуть и не быть сейчас же в состоянии помочь мне, если бы понадобилось. Поэтому он придумал следующее средство. Он привязал себе на шею веревку, другой конец которой прикрепил к моей руке. При малейшем движении с моей стороны он просыпался.
Когда я настолько поправился, что мог выходить, мне дали отпуск на четыре недели, который я провел частью у отца в Меддерсе, частью на морских купаньях в Ревеле.
1819-й год. 13-го ноября этого года я был произведен в поручики.
1821-й год. Весь гвардейский корпус был выдвинут на границы Польши (причина этому революционное движение карбонариев в Италии). Конная гвардия выступила из Петербурга 6 мая и, пройдя через Новгород, Старую Руссу, Холм и Торопец, остановилась в городе Велиже.
Штаб дивизии помещался в Витебске. Осенью этого года полк временно перешел в местечко Бешенковичи, принадлежавшее графу Хрептовичу.
Сюда же собрался весь гвардейский корпус и много армейских полков для участия в больших маневрах в присутствии императора Александра I-го. По окончании манёвров, бывших весьма удачными, гвардейский корпус просил Государя принять обед от всех чинов корпуса. Государь благосклонно принял это приглашение.
Было воздвигнуто большое элегантное здание, в котором могли поместиться столы на 800 кувертов. Обед этот стоил около 60000 тысяч рублей ассигнациями; на мою долю, как поручика, пришлось двести рублей ассигнациями. Обед был великолепный и удался на славу. На другой день все части возвратились на свои прежние стоянки. Наш полк вернулся в Велиж, где оставался на квартирах всю зиму.
1822-год. Весною (27-го мая) мы выступили из Велижа, чтобы вернуться в Петербург. Шли через Извет, Великие Луки, Порхов, Лугу и Гатчино в Стрельну. При прохождении через Гатчино Императрица-Мать (Мария Фёдоровна) угостила нас чудным обедом.
1823-й год. 13 марта я был произведен в штабс-ротмистры.
1824-й год. Все лето прошло спокойно. Зато осенью я был очевидцем одного происшествия, на всю жизнь врезавшегося в мою память. Это было зловещее 7-ое ноября, день страшного наводнения в Петербурге.
Уже несколько дней до 7-го числа дул сильный ветер SW., в этот же день он возрос до страшной бури. Вода из Балтийского моря устремилась в Финский залив и реку Неву с такой силой, что через несколько часов большая часть города была затоплена. Вначале вода показалась в отводных трубах, но, подымаясь с неимоверною быстротой, уже через два часа (к 10 часам утра) покрывала железные перила каналов.
Казармы и конюшни Конной гвардии помещались в низменной местности недалеко от Невы, и потому подверглись громадной опасности. Не ожидая, что нас может затопить, мы, конечно, к этому не приготовились. Вода с такой стремительностью начала заливать конюшни, что, напрягая все силы, мы только с большим трудом могли вывести часть лошадей 1-го и 2-го эскадронов из конюшен большой казармы и направить их в полковой манеж, находящийся на Исаакиевской площади на несколько более возвышенном месте.
Несколько чудных молодых ремонтных лошадей, преимущественно серых трубаческих, так и не удалось вывести, они сделались жертвами стихии, утонув в своих станках.
Вода, врываясь в конюшни со страшною силою, отрывала все некрепко прибитое, и через мгновение балки и доски плавали по конюшням и коридорам, везде заграждая дорогу и увеличивая и без того уже ужасный хаос. Вследствие заграждения выходов много несчастных лошадей было обречено на неминуемую гибель.
Остальные четыре и часть седьмого эскадрона помещались в конюшнях, около учебного плаца. Там картина была еще ужаснее, чем у нас. Когда нахлынула вода, бросились, насколько это удавалось, отвязывать лошадей.
Лошадей выгоняли из конюшен, и они должны были вплавь достигать манежа. К счастью, несколько хорошо плававших кирасир не потерялись, они бросились со своими лошадьми вперёд и увлекли всю массу остальных за собою. Глубина воды была от 7 до 8 фут (около 2,5 м).
Буря не унималась, а наоборот все крепчала. На улицах, и в канале за казармами (ныне Конно-гвардейский бульвар, 1864) волны раскатывались, как по морю, покрытые белою пеною, при этом, от времени до времени шел сильный ливень. Я находился в эти минуты в казарме лейб-эскадрона.
Чтобы переправить остававшихся в казарме людей в манеж, мы придумали следующую комбинацию. Офицеры и солдаты связали из обеденных столов небольшой плот, который из окон казармы опустили на воду. Посредством небольшой лестницы спускались в эту импровизированную лодку. Много раз ходил наш плот из казармы в манеж, перевозя людей и провизию.
Трудно себе даже представить, какой хаос был в манеже. Около 500 лошадей без недоуздков или с отрезанными поводьями носились по манежу, дрались и ржали; много было раненых и искалеченных балками и досками. У нескольких несчастных животных из распоротых животов вываливались внутренности.
Между лошадьми бегали солдаты с огарками сальных свечей в руках, разыскивая каждый свою лошадь.
Было уже два часа дня и в манеже начало темнеть. Вода все продолжала подниматься и угрожала залить предманежье. Тогда было приказано закрыть большие входные ворота и насыпать вал из манежного песка, чтобы прекратить воде доступ внутрь манежа.
Наконец около трех часов буря начала утихать, погода разъяснилась и скоро мы услышали радостные возгласы "вода спадает!". Немедленно были отперты ворота и людям, остававшимся в казарме лейб-эскадрона, было приказано выбросить из окна несколько уздечек.
Захватив их, несколько офицеров, в том числе и я, взнуздали первых попавшихся лошадей, сели на них и бросились на улицу в воду, чтобы доехать до остальных четырех эскадронов и узнать, что там творилось.
Вода была еще очень глубока, часто покрывала спины лошадей, тем не менее, мы благополучно добрались до ворот конюшен. Вода продолжала спадать с неимоверной быстротой и мы могли увидеть то, что произошло здесь в конюшнях. Какое ужасное зрелище!
Хаос нагроможденных балок и досок, между ними и под ними убитые и тяжело раненные лошади, все это покрытое упавшими с полок сёдлами. Взобравшись на полки, солдаты, не успевшие выскочить, ожидали в таком положении неминуемой гибели.
Когда вода ушла, мы дружно принялись за работу, вытащили балки и доски, закупорившие выходы, потом вытащили убитых лошадей и только к поздней ночи привели конюшни в кой-какой порядок. В результате оказалось, что погибло относительно не очень много лошадей. Объяснялось это следующим.
Когда вода начала заливать конюшни, то люди бросились туда, чтобы вывести лошадей. Это оказалось невозможным, так как вода прибывала с такой стремительной быстротой, что скоро закрыла все выходы, и большая часть лошадей и людей была заперта в конюшнях. Люди, желая спастись, забрались на седельные полки.
Те, которые могли, захватили цепи лошадей и подымали их головы, не давая им погружаться в воду, да и сами лошади клали инстинктивно головы на полки, стараясь подолгу держаться на задних ногах.
Моя верховая лошадь (чудная вороная кобыла) тоже оказалась живой, но сильно искалеченной. Ее вывели из конюшни 5-го эскадрона, в котором я тогда служил, с большой резанной раной на задней ляжке. Она простояла после этого долгое время в полковом конном лазарете, но, к сожалению, совершенно излечить ее не удалось, и она осталась калекою.
Мою пару вороных упряжных лошадей, приведенную из Меддерса, я за несколько дней до наводнения продал генерал-адъютанту графу Бенкендорфу. Для меня это было большим счастьем, так как они, наверное, погибли бы в низко расположенных офицерских конюшнях. В общем, полк потерял 72 лошади и 39 коров, принадлежавших женатым нижним чинам.
В воротах дома командира полка, генерала Орлова, утонула солдатская жена. Говорят, что глубина воды в этом месте достигала 6 фут.
Император Александр I вознаградил как полк, так и офицеров, за понесенные убытки, приказав выплатить полку за каждую погибшую лошадь ремонтную ее цену, офицерам же за погибшую верховую лошадь одну тысячу рублей ассигнациями, а за упряжную 500 рублей.
Вид города Петербурга после наводнения был самый плачевный, много мостов было поднято водою и снесено, набережные разорены, на Адмиралтейской набережной нагромоздилась масса балок и досок от погибших кораблей и барок. Говорят, за этот день погибло более 800 человеческих жизней.
Часть города, называемая Галерной гаванью, совершенно исчезла под водою, и много жителей утонуло. Такие же ужасные опустошения произвела вода и в окрестностях Петербурга, особенно на взморье по дороге в Стрельну; деревня Автово на 5 версте была совершенно снесена.
Несколько дней спустя после наводнения мне пришлось быть на железо-плавильном заводе, на четвертой версте, где я лично видел 62 гроба, поставленных, в одну линию для отпевания; в них покоились останки утонувших рабочих.
На следующий день после наводнения, 8 ноября, я был назначен генералом Орловым с командой в 30 человек для охраны Английской набережной и водворения на ней порядка.
Оказалось, что в числе других судов разбились и две барки, нагруженные бочками с казенной водкой. Для любителей выпить это, конечно, не прошло незамеченным, и масса их бросилась разбивать бочки, уносить водку или же выпивать ее тут же на месте. С громадным трудом перелазал я со своими кирасирами через горы обломков, досок, и дров, нагромождённых местами выше вторых этажей домов, и ловил грабителей, прятавшихся под ними или в воротах домов.
Пойманных передавал в руки полиции. Среди них было много старых баб, ловко шмыгавших через препятствия и старавшихся унести награбленную водку на Исаакиевскую площадь. Не имея возможности передать всех их в руки полиции, я распорядился по-своему. Пойманным с полными ведрами водки я приказывал вылить последнюю на головы, наказывая их, таким образом, за грабеж.
Целый день и всю ночь охранял я набережную и только утром сменил меня батальон Преображенского полка, присланный самим Государем для очистки набережной. Так как уборка ее заняла бы несколько недель, а приказано было очистить ее немедленно, то решили бросить все ее загромождавшее прямо в Неву. Когда это было исполнено, то уже к вечеру экипажи могли свободно следовать по мостовой набережной.
Еще долгое время спустя берега Невы на Гутуевском острове и берега моря до Ораниенбаума были покрыты обломками, выкинутыми в этот день Преображенцами в реку Неву.
Часть народа, населявшего подвалы, затопленные водою, осталась без пристанища. Государь приказал отвести под этих несчастных большой Биржевой зал, где кроме ночлега обездоленным жителям низменных частей города отпускалось долгое время и продовольствие. Из случаев чудесного спасения при наводнении один особенно поразил всех, и я считаю долгом отметить его в моем дневнике, тем более что это случилось в наших казармах.
Семейные нижние чины, за неимением места, были помещены крайне скученно и неудобно. В одной из этих комнат, в корзине, поставленной, за неимением другого места на стол, спало два шестимесячных близнеца. Родители их куда-то ушли. Вернувшись домой, они не могли уже войти в комнату, так как вода успела подняться и заградить двери. Детей считали погибшими.
Когда вода спала и вошли в комнату, то оказалось следующее.
Вода, прибывая, подняла стол со стоявшей на нем корзиною почти до потолка. По следам, оставленным водою на стенах, можно было убедиться, что между корзиною и потолком осталось не более полутора фут. Убывая, вода поставила стол на свое место на полу; дети оказались живыми и здоровыми.