Маленький бело-серый городок Каровиньо в воскресное утро проснулся только к 10. Узкие каменные улочки петляли, скатывались кубарем вниз, ползли каменной гусеницей вверх или резко в гору, под углом 45 градусов: как они тут паркуются, на этой отвесной скале, думала я.
Но маленькая машинка впереди меня, похожая на божью коровку ловко извернулась запятой и вставила свой слегка примятый задок, в аккурат, меж двух фиатов. Женщина средних лет распахнула дверцу и вывалилась из машины, как яблоко из порванного пакета: она, её сумка, шарф, который она тут же ловким завитком кинула на шею. Январский ветер, что гнал дождь с юга, взъерошил её чёрные вьющиеся волосы. Было пасмурно, но сухо. Дождь, мокрым крылом черной птицы, накроет город только к ночи. А пока каменные домики с террасами продуваются ветром, и бельё на крышах и на веревках перед окнами хлопало белыми простынями, как встревоженная наседка.
Кончетта отодвинула деревянную защиту от дождя, похожую на закрытые жалюзи, и нырнула к двери. Долго искала ключ в сумочке, в которой чёрт ногу сломит, то машинка внука Марко, то анализы мужа, то заколки внучки Марии-Анджелы. Так, нащупала. Другую руку оттягивает большая сумка с продуктами к воскресному обеду. Она накануне была очень занята мужем, который сейчас обследуется у травматолога перед предстоящей операцией, поэтому не успела всё купить. Хорошо, что хоть один супермаркет до обеда работает в воскресенье.
- Франко, я дома. - Крикнула Кончетта и стала медленно подниматься по высокой и довольно крутой мраморной лестнице.
Эта небольшая трехуровневая квартирка досталась ей от бабушки. И сначала они жили с Франко на первом этаже. Это было совершенно отдельное их жилье. Со своим входом и санузлом. Да, без окон, но зато прозрачные двери, она затянула красивыми занавесками из кружева Ришелье, которое ей досталось в качестве приданного. Там было чисто и уютно. Но когда родились дочки стало тесновато. Вскоре умерла бабушка, и они с Франко и дочками переехали на второй и третий этаж. Звучит помпезно, но по сути - это было скромное холодное жилье углового дома, где зимой было сыро и обогревателя не хватало, поэтому они поставили чугунную печку. Зимой всегда пахло дровами и камином, хотя на вид - это была буржуйка, ни дать, ни взять. Но дровами пахло, уютный, не раздражающий запах, и поленья успокаивающе потрескивали. Кончетте он всегда напоминал о маме, хрупкой старушке с курчавыми, одуванчиком, поседевшими волосами, которая делала хлеб в дровяной печи и ещё теплым нарезала на большие ароматные куски, поливала оливковым маслом и посыпала солью, и выдавала каждому из детей, что сбегались на запах и тянули свои грязные ладошки, отталкивая друг друга. Запах этого маминого хлеба, её загорелые морщинистые руки, такие натруженные и устало сложенные на коленях, на фартуке - болью в сердце отдавали… Как бы она хотела сейчас взять её руки в свои и поцеловать, сказать, как она любила её, как не хватает её тепла и мудрых советов… Она скучала по маме. Но сама она уже была не только мамой, но и бабушкой. И помогала с внуками, вечно занятым дочкам, Иларии и Аличе. Поэтому, хлопотливо взобравшись по лестнице с продуктами, она, не разуваясь, отправилась на кухню.
Это был маленький закуток у лестницы на 3й этаж, где некогда была комната девочек, а теперь это её рукодельная мастерская. Все занавески и скатерти она шила сама, красиво оформляла их кружевами, вышивала салфеточки, и вообще слыла знатной рукодельницей среди соседей. В её мастерской было окно (не дверь) на маленькую террасу. Вернее она могла бы ею быть, но им достаточно было большой терассы, в которую вели три ступени и дверь. Там она развешивали белье. Там они могли посидеть с кофе за маленьким столиком. Но давным-давно уже этого не делали почему-то. Зато там была обустроена её прачечная и гладильная комната. Очень удобно. На столе в мастерской, где лежали отрезы тканей и начатая вышивка, всегда был безупречный порядок. Подушечка с иголочками в виде цветка, маленькие жестяные коробочки нитками, иглами, крючками, пуговицами. И старая бабушкина швейная машинка Зингер, черная, с золотыми узорами по корпусу и краям короба, с красивой витиеватой надписью на гладком корпусе. На открытых полочках, в некогда книжном шкафу, стояли корзинки с нитками для вязания и спицами. Старый камин не работал давно. Но создавал атмосферу, заставленный свечами. Зато был прекрасный обогреватель. И январскими вечерами она уходила к себе наверх, включала себе сериал на небольшом старом телевизоре, который в непогоду очень плохо показывал, и вязала, шила, подшивала, мастерила что-то себе на кухню или подругам, соседке или дочкам.
На обед сегодня придут дети: дочки с мужьями, внуком и внучкой и двоюродная сестра Кьяра с сыном Альберто. И надо быстро довести до ума то, что она уже приготовила.
Соус для пасты она начала делать ещё с вечера. Это долгий магический процесс. Готовить Кончетта любила с юности, это у неё от мамы. Включила запекать в духовке мясо в розмарине с большими красными перцами и баклажанами. К мясу сделала соус. Острые перчики достала из банки, нарезала, оливки двух видов. Всё, их с Франко, рук яства - из их огорода в кампании (дачи). Постепенно круглый стол в столовой обрастал всякими тарелочками и мисочками. Франко утром уже сходил на прогулку, на которую всегда отправлялся по воскресениям. Он доходил до улицы Федерико Секондо, сворачивал на центральную пешеходную улицу перед большим костелом. По обе стороны этой улицы расположились торговцы. Каждое 3 воскресенье месяца там вырастает небольшой блошиный рынок. Каких только сокровищ там не увидишь: и старые игрушки, и утварь крестьянскую, типа плуга или большого серпа для травы, огромные стеклянные бутыли, зеленые, пузатые, тазы, ночные горшки, старые гобелены в рамах, отрезы тканей, даже мебель.
А на столах - клондайк из посуды и старых украшений, веера, пенсне, сношенные туфли и брендовые сумочки с потериыми ручками и тусклой фурнитурой, которые вряд ли кого-то уже порадуют или восхитят, но неизменно присутствуют, для люксовости что-ли. Франко ковылял туда мимо княжеского дворца, садов, под сводом полураздетых платанов, по скользким в дождь белым каменным улочкам Каровиньо, некогда красиво нежно украшенных к Рождеству. А теперь это просто то там, то тут, не убранные ещё гирлянды и порванная мишура. Но переулки эти все равно очень милые и уютные. Их не портят ни закрытые ставни и двери с большими замками, ибо квартиры обычно эти сдаются летом туристами, а зимой пустуют, ни кое-где взлетающие портки над балконом, ни редкие, тяжело шаркающие местные жители, которые все неизменно собираются на главной улице у собора по воскресеньям пообщаться. И ходят они меж рядами сомнительных «блошиных» богатств, не обращая внимание на них, меж маленьких кафешек и баров, где уже сидят с аперолями и кофе кто помоложе. А старики неутомимы, ходят. Они в движении. Медленно. Парочками. По одиночке. Останавливаются, радостно или не очень, здороваются. Беседуя, сплетничая или пассивно слушая собеседника, заложив руки за спину, наклонившись вперед, медленно идут или останавливаются снова, глазеют по сторонам, машут рукой встреченным соседям и знакомым. Обсуждают политику, дороговизну, болезни, как прошла месса, почему не видно того-то.
Франко встречает своих приятелей, они берут пиво и садятся за столик в баре у Луиджи. Этой компанией они говорят только о футболе. Поэтому оставим их, и заглянем на кухню к Кончетте.
У неё уже почти всё готово. Скатерть, белая с желтыми вышитыми цветочками на салатовых веточках, вспорхнула белоснежной птицей над столом. Уже на своих местах толстые грубоватые тарелки, старая бабушкина керамика с аляповатыми вензельками и каймой по краю, вилки и ложки для пасты, без ножей, по-простому, белые дешевые салфетки, пластиковая миска с крышкой для пармезана - простоя сервировка, без аристократических изысков. Но бокалы для домашнего вина, которые она всегда достает в воскресенье, выглядят воистину по-королевски. Это были те самые бокалы, что подарила ей свекровь на свадьбу: тонкое богемское стекло, невысокие ножки и посеребренные края - она буквально усилием воли заставила себя начать ими пользоваться на воскресных обедах после несчастного случая с Франко, когда на него упало дерево и перешибло ногу. Она так испугалась потерять его тогда. 42 года вместе - шутка ли? С её 14 лет они знакомы. Ему было 24. А поженились, как только ей исполнилось 21. Она была уже беременна Илларией. Это была красивая свадьба.
Иногда, для гостей доставали большой чуть не метровый ящик: не сразу в нём можно было угадать фотоальбом. Убирали всё со стола, водружали гигантский альбом в кожаном переплете на стол и начинали листать, рассказывая о каждом, ох, какое было время, 1990 год: те самые прически, одежда… Лица родителей - простых крестьян, трудяг и добряков итальянского юга. Сестры мамы, придерживаясь друг за дружку, словно боясь упасть от смеха, на фото выглядят совершенно одинаково и прекрасно: кучерявые (подкрученные, крашенные) волосы лепестками наверх, открывая круглые, такие похожие, лица. Одна пополнее, другая - повыше, третья - самая малышка, это Доменика, её муж, красавец Орацио, чуть позади, положив руку на плечо жены. В центре - невеста Кончеттина - в белом, похожем на пирожное платье, которое до сих пор бережно хранит. Что-что, а хранить воспоминания и вещи итальянцы всегда умели. У Кончетты большие черные глаза, верхнюю часть радужки прикрывает большое глубокое веко со стрелкой, делая взгляд слегка надменным или высокомерным, но как же обманчиво это представление. Кончетта добра и заботлива. Она стала прекрасной женой своему простому работяге Франко, доброму и бесхитростному парню, невысокого роста с серо-зелеными глазами и русыми, по-свадебному уложенными русыми волосами наверх и набок. Огромные картонные листы с гигантскими фотографиями со свадьбы рассказывают какие традиции были тогда, да и сейчас, важны для местных. В церкви: фото с отцом, ведущему к алтарю дочь, гордый и улыбчивый Джузеппе, а вот он передает дочь Франко, а теперь - причастие, и фото со священником, полным и лучезарным падре Винченцо. А вот уже на выходе из церкви - раздача подарков тем, кто дальше не приглашен в ресторан. И прозрачная вощеная бумага покрывает воспоминания патиной, и грусть опускает тяжелые веки Кончетты, когда она вспоминает как многих уже нет в этом мире: ни тёти Доминики, ни дяди Орацио, ни тёти Розины, той, у которой нет детей, а вот и бедняжка Миммо, которой попав в аварию, получил вместе с перелитой в рядовой периферийной больничке впопыхах кровью ВИЧ и через 4 года умер, так и не обзаведясь семьей, а был таким хорошим парнем. Воспоминания увлажняют глаза Кончетты всегда в этом месте альбома.
Но сегодня они не будут доставать альбом. Она подбросила поленья в печь, вытерла о фартук руки, перемешала соус и принялась по привычке смотреть в окно, выглядывая своих: эти занавески она сшила сама - белые внизу и в серую клеточку наверху. Они подхватывались красивыми ленточками из той же клетчатой ткани. И такими же были занавесочки на самодельных (сделанных мужем) кухонных шкафчиках. Присобранные, с кружевами по низу, они прятали пирамиды из кастрюль и сковородок, банки с томатным соусом, что в большом количестве они заготавливают всей семьей осенью на весь год, варенье и джемы для пирогов. Над плитой несколько крючков, на них два ожерелья из красного и зеленого сухого перца, сладкого и острого.
А вот и звонок снизу. Дети шумной толпой вваливаются. Внуки кидаются к сидящему у телевизора Франко, начинается милая возня. Дочки помогают с последними штрихами к обеду. Зять смотрит вместе с Франко финал лыжной гонки, стоя рядом у кресла и громко комментируя. Итальянец пришел третьим, досада. А потом уже начинается трапеза.
…
После обеда, они пьют кофе с пирогом с инжирным вареньем - коронное блюдо Кончетты, которое все обожают. К четырем дети начинают собираться домой. А мы решили прогуляться с Кончеттой и Франко до машины. По дороге нам встретилась Франческа, соседка и близкая подруга Кончетты. Она торопливо набегу расцеловала свою Кончеттину и поделилась невероятной удачей: смогла записаться к доктору Корренти после Пасхи. К этому кудеснику не попасть, и вот надо ж как свезло: всего три месяца подождать. Кончетта очень обрадовалась за подругу, и про себя подумала, как здорово, что все сейчас здоровы и она радуется простому воскресному обеду с детьми и внуками, а не записи к врачу через 3 месяца.
Покидая этот гостеприимный простой дом, я ощутила такое тепло, словно отогрелась у печки после холодного промозглого дня.
Но пожалела их, потому как радостью не должно быть такое грустное обстоятельство, как запись к врачу после Пасхи! Что-то неправильно в этом есть, подумала я. А потом сама себя успокоила: значит им есть ради чего вести здоровый образ жизни и есть полезную средиземноморскую кухню, двигаться, даже если лень, ибо если они будут истязать свой организм, то к врачу все равно не попасть раньше Пасхи, поэтому ЗОЖ неизбежен. Вынужденная мера, чтобы выжить.
Искренне Ваша, Доктор Лена.
