***
Моя семья состоит из трёх че… из троих: папа, мама и я. Я даже не знаю, как зовут моих папу и маму, наверное, тоже Нниби, потому что мы все из рода нниби*. Многие думают, что раз мы такие, то мы и не существуем. Но папа мне объяснил, что это ошибка.
– Ибо сказано, сын, если мы развиваемся, значит, мы существуем. Вот камни, к примеру, не развиваются…
– Значит, камней не существует? – удивился я. – А что же тогда мы едим?
Мы действительно иногда ловим и едим пролетающие камни. Метеориты. Но только те, в которых содержится чистое железо. А те, которые с кремнием, нам можно только с разрешения мамы.
Мама у нас главная во всём, что касается еды, а уж на всяких метеоритах она просто «зубы съела». Так говорит папа. Мама съедала зубы ещё с самого детства. Её этому учили. Потому что в камнях у нас прекрасно разбирается бабушка. Да и вообще всякая хозяйка должна в них хорошо разбираться. А вот дедушка умеет добывать из комет окисленный водород. Тоже очень полезное знание, потому что в космических аппаратах, на которые мы охотимся, воды нет.
А по космическим аппаратам самый лучший специалист мой папа. Это вообще его любимое блюдо. Малые спутники и кубсаты он ест прямо целиком. Как жареных сверчков. Засовывает в рот целиком и хрустит, будто это чипсы. Мама при этом морщится и каждый раз его предупреждает, чтобы он заранее отрывал солнечные батареи, потому что из-за них в организме возникает переизбыток кремния. Это вредно. А папа всегда слушается маму. Особенно при мне. Потому что этим он подаёт мне правильный пример. В утешение папа говорит, что когда я вырасту, у меня тоже будет большой рот и я тоже буду есть спутники целиком, не разделывая на части.
– Но тебе пока ещё рано, – назидательно говорит он и легонько щёлкает меня по носу.
При этом он медленно отрывает от следующего спутника его солнечные батареи и медленно кладёт его тушку в рот. Смыкает челюсти и хрустит, хрустит, а несчастные батареи, словно крылья бабочки, после этого ещё долго одиноко летают по космосу.
Нет, долго они не летают. Потому что я их потом отыскиваю и ем. Потому что я так вырабатываю свой вкус. Потому что я во всём слушаю свою маму. Потому что я часто слышу, как мама доказывает папе, что для ребёнка в современных сложных условиях гораздо важнее вырабатывать вкус, чем характер. Папа, конечно, возмущается и настаивает, что характер в мужчине есть главный стержень. Характер я тоже согласен вырабатывать, но вкус, мне кажется, всё-таки вкуснее.
***
Когда мы ещё только летели на это место, папа и мама всю дорогу разговаривали. Папа говорил, что физически** не может жить вместе с родителями, а мама говорила, что нет, она тоже не может жить вместе с его родителями, и они спорили, кто из них больше не может. А мне было всё равно. Мне было у бабушки с дедушкой хорошо. Они меня очень любили. Но и очень любили рассказывать о своих давних прабабушках и прадедушках и показывать семейные альбомы, да ещё вспоминать, какая из вещей и от чьей прапрабабушки досталась чьей прабабушке по наследству. Поэтому, когда мои папа и мама заявили о своей решимости жить отдельно, я сказал, что я только за. Мой сыновний долг – поддерживать своих родителей во всём. Папа растрогался и сказал:
– Спасибо, сын.
Когда мы улетали, папа толком ещё не знал, куда мы летим, и мама сильно волновалась, вдруг мы залетим неизвестно куда, а папа смеялся, что как только залетим, сразу станет известно куда, потому что «неизвестно куда» отодвинется ещё на пару парсеков. (Слово «парсéк» имеет очень сложное содержание, но Парсеком бабушка называла кота, так что в начале путешествия я измерял расстояние в котах).
Нам повезло. Очень скоро мы наткнулись на чей-то пролетающий спутник. Папа обследовал его и сказал, что это даже не спутник, а зонд. Дело в том, что спутники летают по кругу вокруг всяких планет, а зонды несутся по возможности всё прямо и прямо, чтобы прозондировать что-нибудь во вселенной.
Этому зонду не повезло, его путешествие уже завершилось, но только мы сели перекусить, как папа увидел и оторвал от железного корпуса какую-то коробочку. Внутри оказалась позолоченная табличка, а на ней изображены люди, фигуры мужчины и женщины, и зашифровано, где их следует искать. Мама вскрикнула, что эти мужчина и женщина до ужаса похожи на её двоюродных дядю и тётю, а папа тут же сел расшифровывать шифр, но затем решил табличку немного расковырять, чтобы посмотреть, что внутри, и мама её отобрала. Она сказала, что в ней слишком много золота, и напомнила, что золото относится к самым дорогим специям, используемым для приготовления пищи.
А папа всё уже понял.
– Значит так, сын, – сказал он мне. – Если зонд куда-то летит, значит, он откуда-то вылетел, так? И, возможно, даже не один, так? А если какие-то идиоты так безответственно разбрасываются железом, значит, его, железа, у них очень много. Ты согласен, сын?
– Ой! – согласился я, потому что сунул куда-то палец и меня ударило током.
– Тем более, – сказал папа. – Тем более, что уже ты не ребёнок, а, главное, аппарат ещё активен. Он рабочий, живой. Я бы мог…
– Живых есть нельзя, – тотчас сказала мама. – Мы ведь не варвары какие-то. Подождите, когда я приготовлю.
– А вон ещё один! – крикнул папа и помчался куда-то вперёд и вбок, забирая всё влево и влево. Нам пришлось лететь следом.
Там оказался точно такой же зонд, полная копия первого, и с точно такой же золотой табличкой, которую снова отобрала мама. И снова она сказала «подождите, я приготовлю», но папу уже было не остановить. Он быстро взял пеленг, вычислил кривую и точно определил, откуда вылетели оба аппарата. Так что уже скоро мы были там. То есть тут.
Вот так мы и прибыли на это место.
***
Мы сразу поняли, что попали в рай. На этой планете было столько железа, что местные люди выкидывали его за пределы атмосферы сотнями и тысячами тонн. Под железом мы, разумеется, понимали и другие металлы, включая самые редкие. Мама была в шоке, потому что такого выбора специй у неё раньше никогда не было. А вот золота в местных спутниках оказалось мало, совсем ничего по сравнению с теми золотыми табличками, которые мы оторвали по дороге сюда.
Но главное, теперь вокруг нас было целое море спутников, и мы до них могли дотянуться рукой, они далеко не улетали. Они бесцельно крутились вокруг планеты, кружились, вращались, затем сходили с орбиты и тупо тонули в океане. И жаль ещё было то, что, падая вниз, они без пользы сгорали, и папа несколько раз обжигал пальцы, пытаясь спасти какой-нибудь вкусный кусочек. Но всё это мелочи. Главное, мы теперь были обеспечены едой, и можно было начинать думать о строительстве дома.
Папа предлагал поступить просто. Он предлагал построить дом прямо на Луне, прямо на её видимой стороне и на самом видном месте. Всё равно ведь дом никто не увидит, потому что он тоже будет невидимый, как и мы. Только мама сказала, что это слишком опасно. А что если на Луну прилетят люди, вдруг не увидят дом и случайно залетят прямо в спальню? Или даже просто врежутся в стену?
Папа нахмурился и сказал, что не врежутся. Он мог бы легко прочитать лекцию про те полосы электромагнитного спектра, в которых одно существо видимо, а другое невидимо, одно пышет жаром, как печь, а другое отдаёт холодом, словно привидение, в то время как третье просвечивает и себя и других лучше всякого рентгена, только маму это не убеждало. Она была неприкасаема. Она бы никогда позволила кому-то чужому к себе прикоснуться, а тем более врезаться в её дом.
– Да никто и не врежется, – успокаивал её папа. – И не прилетит.
– Но, кажется, они уже прилетали, – робко напомнил я. – Люди же прилетали на Луну, разве нет?
– Уже не прилетали, – категорически заявил папа. – Вообще!
– Ты всё съел?! – ужаснулась мама.
Тут папа смутился.
– Ну, я просто слегка расчистил площадку… под дом, – попробовал объяснить он и тут же поспешил нас развеселить. – Теперь они смотрят на Луну в телескоп и ничего не понимают. Не видят на ней ни одного посадочного модуля. И думают, да что же это такое? Мы что, бредим? Мы что, не прилетали? Мы не были на Луне?! С ума сойти. Чистый смех.
– Ну знаеш-шь, – вспыхнула мама. – Как так можно! Как можно было так поступать с незнакомыми людьми! Мы ведь с ними ещё даже и не познакомились.
***
Мама, разумеется, имела в виду, что с людьми не познакомились мы. Не они. Им-то с нами познакомиться трудно. Разве что, если папа не решит немного повеселиться и не повергнет их в ступор по поводу того, были они на Луне или нет.
Местных людей мы вообще-то называли «твердяне». Да они и сами так себя называли – по характеру их планеты. Хотя она прекрасно могла бы называться и по-другому, например, Грунт, Асфальт, Бетон, Дорожная Плитка, Потолочные Перекрытия или Напольные Покрытия, или тому подобное. В мире вообще можно редко встретить планету с другим названием, кроме как обозначающим твёрдую поверхность. Хотя я где-то читал про планету Вода (Жидкость) и ещё слышал о планете Воздух (Газ).
Короче, из-за места для будущего дома у мамы с папой вышел грандиозный спор. К тому же раз в месяц они обязательно спорят. Примерно в одни и те же дни. Вопрос только в том, какую выберут тему. Сейчас была тема дома. Довольно жаркая тема. Быт. Поэтому они улетели на Марс. Они всегда куда-нибудь улетают, бросая меня одного, чтобы я не знал, что они ссорятся.
Но и на Марсе они не помирились. И даже спали на разных его спутниках: папа на Фобосе, а мама – на Деймосе.
А я тем временем начал изучать Землю. Сам. Факультативно. В школе я учусь удалённо. Весь наш класс сразу после первого класса перевели на дистант и теперь задания присылают на дом. Последним заданием в этой четверти у нас идёт домашнее сочинение. Его я сейчас и пишу. Правда, сочинения я пишу плохо. Совсем не умею сочинять. В смысле, чего-нибудь выдумывать за других. На это у нас есть папа. Я лишь могу описывать то, что я вижу вокруг себя и что чувствую сам.
Сейчас, например, я чувствую, что мне хорошо. Наверное, так действует Земля. И мне уже хочется походить по этой земле и посмотреть на этих твердян, хотя я знаю, что никогда не захочу жить с ними рядом. Да и никто из нашего рода не согласится постоянно жить на твёрдой поверхности, лишая себя возможности свободно и быстро перемещаться по оси Y на отрезке A (0;0), B (0; – восьмёрка, лежащая на боку); это ещё в голове сидит урок геометрии.
Пока я пишу это сочинение, мама с папой уже вернулись. Не знаю, что они делали на Марсе, но папа сегодня использовал выражение «твёрдо стоять на земле». Я спросил, в каком смысле, но тут вклинилась мама и сказала, что сначала надо усвоить выражение «стоять на своих ногах». Но это я пойму только с возрастом. Угу. Угу. То-то я не понял, что значит «стоять на своём», хотя меня этому не учили.
***
Папа прилетел с Марса с окончательным решением строить дом на обратной стороне Луны, и мама теперь постоянно улыбается и называет его «мой герой». В принципе, всё правильно. С обратной, невидимой стороны Луны мы теперь даже дважды невидимы. Да и Земля не висит у меня постоянно за окном и не отвлекает от уроков. Прямо счастье.
В доме у меня есть отдельная комната, потому что мама сказала, что я уже в таком возрасте, чтобы иметь личное пространство. Личное пространство мамы состоит из спальни и кухни. И есть ещё есть пара гостевых комнат, потому что в любой момент может приехать бабушка. Для бабушки обустроена большая гостиная, откуда ей будет нравиться за нами наблюдать, всё время о чём-то спрашивать, советовать и вздыхать о том, что в её молодости замужние дамы такими бестолковыми не были. А женатые – вели себя как настоящие рыцари.
Под своё личное личное пространство папа сначала потребовал подвал, но его не хватило, и он построил себе отдельный сарай. Большой, как ангар. Туда он сразу начал затаскивать свои любимые спутники и некоторые ещё даже не вышедшие из строя. Однажды папа разделывал очередной спутник, а тот пищал, искрил и дымился, и заливал всё вокруг радиоактивным излучением. А мама зачем-то зашла в сарай и увидела.
– Ты! Ты! Мясник! – закричала она, закрыла глаза руками, развернулась и убежала.
Но потом она ела. Да ещё и когда готовила на кухне, что-то напевала. Папа тоже мурлыкал в кресле. В конце ужина они совсем захорошели и в шутку стали прикалываться, будто они мои бабушка и дедушка.
– Стряпушке добра и здоровья, – ласковым басом говорил папа и вытирал воображаемые усы.
– Добытчику добра и здоровья, – отвечала мама. – Почаще ходить да побольше носить! – И кланялась папе в пояс.
Я фыркал, папа хохотал, мама скромно улыбалась. В тот вечер они ушли спать пораньше.
***
Мама встаёт очень рано и занимается физической зарядкой. Это помогает ей держать бойцовскую форму. Потому что иначе нельзя, объясняет она и не объясняет почему. Папа встаёт гораздо позже, когда уже готов завтрак. Он тоже любит соблюдать бойцовскую форму, но у него это называется формулой питания. Формула очень строгая, и нарушать её очень страшно. Мама прекрасно об этом знает и всегда наготавливает еды с таким запасом, чтобы хватило ещё на одного папу. Поэтому папа всегда тоже в форме.
При этом какой-либо устоявшейся формы у нас, нниби, вообще нет. Нет, мы не аморфные, не бесформенные, нет. Просто в ходе эволюции так сложилось, что мы всегда принимаем ту форму, которая пользуется наибольшей популярностью во вселенной. А поскольку в последнее время всем нравится классическая форма людей, то есть с двумя руками, двумя ногами и одной головой, то и мы следуем этой моде. А уж когда мы попали в окрестности Земли…
Папа сразу сказал, что он где-то слышал, что и первые в мире люди появились именно на этой Земле. А я написал своей классной руководительнице, и та ответила, что да, вероятно. В старших классах этому учат. И лишь мама за завтраком вдруг о чём-то вспомнила, быстро рассердилась на папу и почти выкрикнула: «Это ещё не доказано!» И затем: «Не надо верить всему, чему учат!» И бросила на стол вилку.
А она ведь училась в университете! И тоже в очень серьёзном, как и папа. Но потом я узнал, что в университетах никогда ничему не учат наверняка. А всегда типа, мол, возможно, скорее всего, навскидку, может быть, приблизительно, приближённо, вероятно, по некоторым оценкам, судя по всему и согласно предварительным данным, то есть люди могли появиться на свет в совершенно других условиях, кардинально отличающихся от земных. Даже в невесомости. И лишь много позже они могли как-то приспособиться к земной силе тяжести и так далее и тому подобное.
Ну и хорошо, подумалось мне. Если люди не всегда считали себя такими весомыми, тем легче будет с ними общаться.
***
Между тем, люди на Земле что-то заподозрили. Они ещё не использовали других слов, кроме «аномалия», но уже начали готовиться к войне. Потому что стали пропадать спутники. Дело в том, что вокруг Земли летало сумасшедшее множество маленьких симпатичных спутничков. Они летали цепочкой один за другим совершенно по всем направлениям и по всем орбитам, и папа их обожал. Он ими упоительно хрустел, предварительно отрывая крылышки, то есть солнечные батареи.
Хрустя, папа думал, что внизу ничего не заметят. Но там мгновенно заметили, тем более, что у половины населения вдруг пропал интернет. Папа тоже заметил, что они заметили, досадливо крякнул, расстроился и с тех пор начал выбирать для еды только самые старые спутники, многие даже распавшиеся на части, о которых, казалось, все забыли. Только снова нет. Не забыли. Потому что за всем следили специальные военные люди. Потому что все спутники были занесены в каталоги, и все спутники по-прежнему принадлежали кому-то. Их обломки тоже. И когда они начали исчезать, их все стали искать. И не находили. И тогда пришли к очевидному выводу: их украли. Их украл враг. Потому что на Земле у всех должны быть враги, и все непонятные происшествия следует списывать на них.
Мы были разочарованы. Оказалось, что местные люди, а точнее, земляне-твердяне, сильно заражены мнительностью. Им постоянно кажется, что на них кто-то нападает. Если не соседи-враги, то обязательно какие-нибудь бездельники-инопланетяне, причём обязательно такие, которые просто аж спать не могут, только дай им возможность иметь до людей какое-то дело.
– Нет у нас до вас никакого дела, – мысленно обращался к землянам мой папа, посылая на Землю мощные телепатические сигналы. – Совершенно даже наоборот. Ну, в смысле… вы просто не понимаете своего счастья. Вам же здорово повезло. Посмотрите, ведь кто-то будто специально для вас расчищает околоземные орбиты, освобождает их от лишнего мусора. И ещё этот кто-то постоянно наготове, чтобы в случае чего отклонить от вас какой-нибудь сумасшедший астероид, особенно если в нём много воды и железа. Наконец, этот кто-то достаточно образован и всегда будет рад поделиться полезными знаниями, если вы вдруг попереубиваете друг друга. А потому, прошу вас, никакой паники. Мы намерены причинять вам только добро. Мы уже начали это делать. Разве нет? Вы будете спорить?
Земляне с папой не спорили, даже мысленно, а только ещё сильнее испугались и стали ещё серьёзнее готовиться к войне. Тут папа некоторым образом растерялся. Он пошёл посоветоваться с мамой, и вместе они решили, что отныне он будет расчищать лишь орбиты захоронения. Так называются орбиты, которые расположены как можно дальше от Земли и на которые забрасываются спутники, обязанные там летать по несколько тысяч лет. За это время люди должны будут научиться вытряхивать их ядерную начинку.
***
С тех пор папа только этим и занимался. Он отовсюду выковыривал старые ядерные реакторы, а поскольку мы с мамой ничего из этого не ели, консервировал их на будущее, а потом демонстративно закусывал ими, будто душа у него очень просит чего-нибудь остренького и солёненького. Он и правда любил острую еду, так что радиация была для него всё равно, что горчица или хрен.
Так мы и жили. Жили, не мешая землянам, а, наоборот, незаметно решая многие их проблемы.
И вдруг земная твердь покачнулась. На Земле случилось землетрясение, и оно сбило все прежние настройки. Для твердян наступило время начать новую большую войну. Они захотели ядерную, потому что ещё не пробовали. После чего принялись друг друга пугать. Пугать – у них значило предупредить. Так было принято. В смысле, если невинных людей убивать без их ведома, то это подлое дело. А если сначала предупредить, то уже благородное.
Для предупреждения и испуга две самых сильных твердянских страны выбрали темы экологии и климата. Первая страна объявила, что сейчас соберётся и ударит мощнейшей баллистической ракетой по мусорному пятну в океане. Там у них, в океане, образовался гигантский мусорный остров, размером с целый континент. Так что своим сокрушительным ударом по мусору первая страна думала вызвать у врага острое желание сдаться. Заодно бы спасла экологию. Хорошая сопутствующая задача.
Другая твердянская страна напряглась и пообещала проявить не менее твердянскую твёрдость характера. Она пригрозила ударить ещё более мощной ракетой по далёкому безлюдному острову у самого Северного полюса. Там не было мусорного пятна. Там, вообще, не было ничего, кроме льда и медведей, зато на планете давно уже существовала проблема глобального потепления. Короче, один ядерный удар, несколько месяцев ядерной зимы, и всем станет умеренно прохладно. Тоже хорошая сопутствующая задача.
У первой страны ракета не взлетела. Не запустилась. У второй запустилась, но папа её съел. Съел вместе с боевой, боевейшей боеголовкой. И прямо с головным обтекателем. Позже он сказал, что не мог поступить иначе. Но сначала маялся животом. Потому что переел. Даже для него – всего оказалось слишком много. Слишком много металла плюс лошадиная доза радиации. Он её еле переварил. А потом всё ждал, когда безопасные продукты жизнедеятельности выйдут из него естественным путём.
***
Тем не менее, даже после того, как папа съел чужую стратегическую ракету, на Земле не успокоились. В разных местах всё равно продолжали вспыхивать войны. Постепенно их становилось всё больше. За людей уже стало страшновато. К счастью, к этому времени папа окончательно поправился и начал учить меня смотреть на всё это с высоты.
– На всё надо уметь смотреть с высоты, – учил он меня.
Я попробовал, высоты мне хватало, но я пока ничего не видел.
– Тут главное, не паниковать, – объяснял папа. – У них, у твердян, это закономерный процесс. Потому что они твердяне. Они твёрдые. И страны у них тоже твёрдые. К тому же двух типов. Есть большие, и есть маленькие. Большие страны, они как ледовые поля, огромные, тяжёлые и неповоротливые. А маленькие страны, они как плавающие льдины. Но эти льдины долго плавать не могут. Им всё время приходится примерзать к одному из больших ледовых полей. А эти поля, хотя и малоподвижны, они тоже ведь двигаются. А, двигаясь, трутся друг о друга. Из-за этого случается так, что все ранее примёрзшие льдины внезапно отрываются от одного поля, какое-то время плавают по отдельности, независимо, а потом примерзают к другому ледовому полю. И так до следующей тёрки, когда история повторяется, только в обратном направлении. Говорю же тебе, это естественный процесс, – повторял папа, разговаривая со мной, почти как со взрослым.
Мне было приятно, что я почти взрослый, но разговор меня не убедил. К этому времени я уже прочитал один толстый роман о войне и любви и дал себе слово, что когда-нибудь остановлю все войны в мире.
И тут приехала бабушка.
***
Бабушка вселилась сразу в две комнаты. Мама была к этому готова и заранее повесила во второй комнате большой телевизор и поставила перед ним кошачий лоток с автоматическим подогревом. Кот Парсек по-другому не делал свои дела – кроме как сидя на подогретом лотке и пересматривая в записи высокоинтеллектуальную викторину для курчавошёрстных котов. Однажды он занял там первое место, но был дисквалифицирован за подсказку. С тех пор он ничего больше не смотрел. Но смотреть каждый день ему было обязательно.
Надо ли говорить, что столь высокоинтеллектуальный кот Парсек был бабушкиным любимцем. Без него она – никуда, и когда ей снова пришлось делать выбор между своим котом и моим дедушкой, она спокойно выбрала кота. Счастливый вздох дедушки слышали даже в соседней галактике.
Я думаю, что коты когда-то были подхвачены у людей. Это типа супервирус, и о нём даже сняли мультик, но папа говорит, что взрослые люди мультикам не должны верить. Хотя мультики порой тоже говорят правду. К примеру, что коты независимы, своенравны и всегда лежат, где хотят.
Больше всего кот Парсек любил лежать в бабушкином кресле. И лежать один. Так что если бабушка уже села, кот принимал форму другого такого же кресла, якобы одиноко стоящего рядом. Так он выражал своё недовольство. Бывало, что бабушка входила в комнату, а там стояли сразу два кресла. Это значило, что недовольство ещё не прошло. И бабушке приходилось тыкать в оба кресла палкой, чтобы понять, которое из них кот. А ещё бывало и так, что кресло в комнате стояло одно, а в нём уже сидела она, что было высшей степенью котовой обиды, так что ей приходилась тыкать в саму себя и саму себя прогонять. В детстве я честно верил, что в следующей жизни кот Парсек окончательно превратится в кресло. И мне снилось, что я в это кресло сажусь, а кот вцепляется в одно моё место и сдирает с него скальп. В детстве я верил, скальп сдирают именно с этого места.
***
К счастью, всё время, пока бабушка гостила у нас, Парсек почти не возражал, чтобы я ходил к ней на «воспитательный час». А меня заставляли родители. Сами они ленились мной заниматься. Мама воспитывала меня лишь во время пробежек по Луне, а папа иногда утруждал работой в сарае. Неудивительно, что бабушка возмущалась, будто я брошен, а потом объявила, что займётся моим воспитанием вплотную, иначе я вырасту оболтусом.
Воспитание обычно ограничивалось игрой в карты. Правда, бабушка не умела достойно проигрывать и ужасно бранилась, когда я начинал брать одну взятку за другой. Тем не менее, так, за картами, все мои проблемы постепенно разрешались. А их было много. Куча. Но бабушка мне сказала, что это нормально. Нормально было даже то, что слово «нормально» было моим самым употребительным словом.
А вот мама встревожилась. Однажды за ужином она с улыбкой поинтересовалась, а чем мы там вообще занимаемся (улыбка у неё до конца не получилась).
– Чем? Чем-чем,– невозмутимо прошамкала бабушка. – Воспитываем джентльмена.
– Джентльмена? – удивилась мама. – Гм, как интересно.
После этого мама стала к нам заглядывать. Как будто что-то забыла или о чём-то хотела спросить то у бабушки, то у меня. Мы перешли на шахматы.
Как истый джентльмен, я ничего не могу сказать о талантах бабушки как великой шахматистки, но общение на тему слонов и коней меня тоже кое-чем обогатило. Тем более, что бабушка не переставала браниться. Однажды она сказала:
– Джентльмен должен уметь играть в шахматы. Но джентльмен, посвящающий шахматам всё своё время, не джентльмен.
А ещё через несколько дней спросила меня:
– Ты когда-нибудь дрался?
Я посмотрел на кота Парсека.
– Ну хотя бы, – вздохнула бабушка и на следующей день завела со мной разговор на тему оружия.
Дело в том, что после съеденной папой ракеты многие на Земле пришли к выводу, что бесследно-мистическое исчезновение баллистического оружия – это тоже оружие. И любая твердянская страна с готовностью бы им обзавелась. Имея это в ввиду, бабушка с затаённой душевностью заговорила со мной… о книгах. Мол, какие я недавно читал, какие больше понравились и про что. Я отвечал, да про всё. Про героев. Про приключения. И ещё я любил про путешествия.
– Тебе пора спуститься на Землю, – категорически заявила бабушка.
***
Мама взвилась. Она ничего не хотела слышать. Папа молчал. Он уже десять раз промолчал на мамины слова «отец, скажи ему», но порою смотрел на меня такими глазами, что мой характер становился крепче стали. Нет, вру. Глаза у него как будто остановились. Если можно сказать, что они остановились, как часы, то они остановились, как часы.
А бабушка уже держала в руках посылку, которую прислал дедушка. В посылке были микробы, бактерии и микроорганизмы – совершенно гремучая смесь, способная пожирать пластик в условиях солёной среды. И мне предстояло всё это высыпать в океан.
***
Через несколько дней я уже сидел на скамейке в городском парке. Я был невидим. Точно так же невидим, как были бы невидимы мои мама, папа, бабушка и сам дедушка, собравший эту экобомбу, которую я держал на коленях. Разумеется, она была тоже невидима. Насчёт микроорганизмов я не знаю. Возможно, они станут видимы, как только глотнут незамутнённой океанской воды.
Я сидел на скамейке в парке. Все шпионы перед выполнением задания обязаны посидеть на скамейке в парке. Так пишут в книгах. Папа такие книги тоже читал, а поэтому оперативно представил мне план моих собственных действий. Короче, он берёт меня за ноги, вытряхивает посылку над океаном, потом забирает меня домой и считает мою миссию выполненной. Но бабушка затрясла головой и мрачно изрекла: «Всё, что вычитано из книг, это свято». И ещё упрекнула папу, что тот ничего не знает про воспитание через трение. А через трение люди летают к звёздам. Точно так же когда-нибудь полетят и земляне-твердяне. Огонь себе они уже добыли, но до звёзд ещё не летали.
***
Первое, на что я обратил внимание, это то, что в парке существовала погода. Она называлась осень. И она была, как отдельное разумное/малоразумное существо, так что люди в парке сходились парами, чтобы обсудить её поведение. Чаще всего они выносили ей порицание, но, если шёл дождь и было холодно, могли сразу объявить строгий выговор.
Кроме погоды, я обратил внимание и на то, что в парке ощущалась ужасная теснота и сдавленность. Там, как и везде на Земле, критически не хватало космического простора. Это минус. Плюсом же было то, что сдавленность воздуха облегчала мою задачу уменьшиться до размеров человека.
Вообще-то мы, нниби, способны без проблем уменьшать или увеличивать свой размер. Ведь мы не обшиваемся у портного и не покупаем одежду в магазине. Но и уменьшиться очень сильно, до размеров человека, у нас доступно не каждому. К примеру, если мы возьмём бабушку и немного сожмём, можем сразу остаться без бабушки.
А бабушка не сдавалась. Вновь и вновь она наступала на моих родителей, убеждала их согласиться на роль родителей шпиона.
– Во-первых, у него ещё детский организм, – подчёркивала она. – Да, ваш сын слегка недотёпа, зато очень легко сжимаем. Во-вторых. Он у вас достаточно умный и начитанный мальчик. А начитанность мальчика – это всегда спасительный кругозор и колоссальное преимущество в любом деле. В критический момент он примет правильное решение: сжиматься ли ему дальше или нужно стремительно раздуваться. Наконец, в-третьих. Тут я скажу коротко: он смел, скромен и воспитан.
Нет, я совсем не собирался сжиматься от страха или раздуваться от важности. Я был скромен.
***
Я всё ещё сидел на скамейке. И поначалу не замечал, что от меня исходит физическое тепло. Потому что рядом сидела девочка, и она всхлипывала. Смотрела в свой телефон и всхлипывала. То есть плакала, но не до конца. На ней был тоненький серый плащик, из-под которого выглядывала клетчатая юбочка, ниже – белые колготки и ботики. Ботики она невольно потирала друг о друга, но только ботик о ботик, выше она не тёрла, потому что колготки были белые. Начинался дождь, уже становилось холодно. По аллее дул ветер и гонял листья.
Ветер дул с моей стороны, и я невольно раздулся. Это вышло автоматически. Всё-таки с некоторых пор я был джентльмен, а для нас, для джентльменов, защитить даму от ветра и холода было дело святое.
Прошло несколько минут, и девочка перестала всхлипывать. Она посмотрела в одну сторону, потом в другую, и я понял, она уже разобралась, которой её щеке становится теплее и откуда вообще тянет тёплым воздухом. Она было даже придвинулась ко мне, но скамейка была ещё холодная, и она отодвинулась.
Я сидел невидимый, без движения. Лишь коробка в моих руках стала шевелиться. Но, конечно, не от своего содержимого, а от моих высших нервов. У всех нниби есть высшая нервная система, иначе бы мама с папой так громко не разговаривали, а дедушка не испытывал счастья, когда бабушка уезжала.
Впрочем, девочке понимать такие сложности мира было ни к чему. Все эти девочки, как мне потом сказали, вообще очень редко что-то понимают, они больше чувствуют. Вот и она почувствовала… успокоение. Тем более, что она недавно плакала, а это клонило в сон. Тем более, что дождь стал усиливаться, а я держал над ней свою горячую руку, широкую, как навес. Её совсем разморило. Она точно клевала носом и даже тогда, когда мимо пронеслись две другие девочки. Те бежали под одним зонтиком и хохотали, когда не могли перепрыгнуть через общую лужу.
Не знаю, все ли шпионы, сидя на скамейке, переоценивают свою жизнь, но я с выполнением задания задержался.
***
Следующие два дня прошли для меня в напрасном и мучительном ожидании: она не появлялась. К скамейке подходили многие люди и тут же садились, предварительно смахнув с неё узорчатые жёлтые листья. Но я чужих людей старался к себе не приваживать. Я им телепатически намекал, что уличных отопителей в мире не бывает, и, если они хотят дополнительно согреться, пусть зайдут в какой-нибудь магазин, найдут там тепловую завесу и немного под ней постоят. Но люди меня не понимали. В тепле они предпочитали сидеть. Особенно если старые. Но старых я грел и так. Заодно подслушал один разговор. Оказывается, последние два дня были выходные, поэтому дети в школу не ходили.
А в понедельник она прошла мимо. Я слегка зазевался и направил ей вслед, по аллее, нереальный поток горячего воздуха, однако она была уже далеко. И напрасно я срывал с деревьев все листья и высушивал на асфальте все лужи.
Ночью на голую и сухую аллею вышел ёж и долго смотрел на уличный фонарь, под которым я сидел.
Она и на следующий день прошла мимо. А потом её не было до конца недели и снова все выходные. Но на следующей неделе она появлялась дважды. Один раз проходила с подружками и вдруг на секунду замерла, словно о чём-то размышляя. Второй раз она была одна, появилась вдали, постояла и медленно ушла обратно, как будто не набралась духу пройти. В тот день я услышал сзади какой-то шорох, но решил, что это шуршит ёжик. Наверное, это был ёжик.
***
Она села на скамейку, когда на всех кустах и деревьях вокруг распустились молодые листья, а на земле снова зацвели ландыши и другие весенние цветы. Вокруг уже была привычная суета. Ко мне даже приезжало телевидение. Некрасивая режиссёр всё проверила, уточнила, молчаливый оператор всё старательно поснимал, а красивая говорящая девушка с микрофоном посидела в нескольких местах на скамейке и восторженно подтвердила на камеру, что здесь и правда тепло. Она так и эдак совала микрофон мне под нос, но в итоге взяла интервью у нескольких прохожих.
Потом прошёл день, и она появилась. Вдруг.
***
Весь тот день сыпал снег, и он медленно таял на зелёной листве и на тёплом асфальте. На ней была пухлая зимняя куртка, на ногах – бойкие сапожки.
– Теперь я всё поняла, – быстро заговорила она, едва села на скамейку,– а тогда ещё ничего поняла, потому что не понимала, а тебя как зовут?
– Нниби, – ответил я.
– Нниби? А я Тася. Тася-Бояся называет меня бабушка, потому что я трусиха.
– А я смелый, – зачем-то ляпнул я и смутился.
Люди стояли вокруг полукругом, но никто не смотрел на девочку, которая сидела с самого краю скамейки, отвернув голову и шевеля губами, будто с кем-то разговаривала. Будто с самим фонарным столбом, у которого я стоял.
А мне давно уже приходилось стоять, потому что на скамейке постоянно сидели успевшие занять место люди. Они казались счастливыми. А вокруг терпеливо стояли ещё несчастные. Ждали очереди. Им тоже хотелось хотя бы немного посидеть на волшебной скамейке, хотелось погрузиться в весну, прямо когда уже наступила зима. Люди тихо переговаривались.
Не знаю, может, она уже давно пряталась за спинами других, а, может, только пришла, но едва освободилось местечко возле фонарного столба, она метнулась и его заняла. А потом заговорила со мной.
Сам бы я не решился. Меня тут не существовало. Никто же меня не видел, было только тепло. И она заговорила с теплом.
Мы сразу начали говорить обо всём, сразу обо всём, совсем не помню о чём, помню лишь, что немного её обидел, когда сравнил с самоваром.
Вот уж не думал, что могу кого-то обидеть.
Просто бабушка, готовя меня к этой миссии, прочитала мне лекцию, как устроены люди. Коснулась она и того, как они получают энергию для жизни. Оказалось, что их организм получает энергию за счёт сжигания в себе углерода. Как! Я был удивлён. Интересно. Даже смешно. Не железа, а углерода! Оказалось, что да. Так что, в принципе, каждый человек действительно похож на самовар. В нём тоже сгорает уголь и выделяется углекислый газ. С дымом.
На минуту она из-за самовара обиделась, но уже скоро рассмеялась.
– Ой, и правда, от меня уже валит пар!
Наверное, кто-то из стоящих вокруг сильно удивлялся, глядя на эту девочку. Мол, чего так странно глядит на фонарный столб и чему так весело смеётся? И я тоже смеялся, но вскоре нас отвлекли.
Это подвалила стайка мальчишек и бросилась на скамейку в атаку. Не сразу, а когда появилось свободное место, тоже с краю, только с другого, возле урны. Ребята мгновенно устроили возню и так ею увлеклись, что один из них провалился в урну и всё не мог выбраться, а его товарищи стали приносить мокрый снег и лепить из него снеговика, а когда снег стал таять, принялись украшать его зелёными ветками и цветами, как языческого лесного бога. Но это когда взрослые уже заругались.
Мы на ребят тоже отвлеклись, и тут я вспомнил про коробку с бактериями и микроорганизмами, которые должен был высыпать на мусорное пятно в океане.
– В каком океане? – спросил она.
– В самом большом, – ответил я. – Забыл название, но зрительно хорошо помню.
– И ты туда полетишь?
– Да.
– А почему раньше не полетел?
– Ну…
И тут мне в голову что-то стукнуло, и я предложил ей полететь вместе.
– Давай?
– Ага, – сказала она.
***
Так же коротко соглашается моя мама, когда верит папе.
По дороге я быстро ей объяснил, зачем это нужно. Как только мы высыплем в океан содержимое коробки, в океане начнёт исчезать пластик, который сейчас составляет основную часть мусора. Его будут пожирать эти наши бактерии и микроорганизмы. А земляне решат, что пошёл естественный процесс и что природа сама отыскала способ бороться с мусорной напастью. Они будут очень рады.
Я думал, она начнёт меня спрашивать, почему мы этим занимаемся, и уже было приготовил ответ, но она не спросила. Она слишком боялась. Не знаю, чего она боялась, но я бы её никогда не уронил. Я крепко сжимал её в кулаке и всё говорил, что всё будет хорошо. Всё хорошо, ничего страшного, теперь ты тоже невидима. Однако она этому не верила и сдавленно шептала:
– Но я себя вижу! Я себя вижу!
На самом-то деле, нет. Она видела только землю, вверху облака, потом внизу облака, а вверху звёзды и чёрное небо, и тут стала засыпать.
Оказывается, раньше она никогда так высоко не летала. Нет, летала, на самолёте, но внутри самолёта, а тут у неё не было даже кислородной маски. Когда она стала засыпать, я быстро сообразил, что это из-за нехватки кислорода. Из-за его нехватки люди не задыхаются, а именно засыпают. Задыхаются же они от избытка углекислого газа. Когда мы снизились, я ей это объяснил. Она слабо улыбнулась и с той же слабой улыбкой ответила, что она всё-таки самовар.
Под нами проплывали заснеженные поля, горы, лес, но ей в моём кулаке было хорошо, тепло и комфортно, и когда она опять задремала, я был уверен, что кислорода ей стопроцентно хватает и что углекислый газ из её организма выводится беспрепятственно, как дым.
Мы высыпали содержимое из коробки, как некоторые высыпают из урны прах. У некоторых людей от родителей остаётся только прах, и они его высыпают в море. Прах – это хорошо. Это минеральные вещества, которые вполне ещё пригодятся для строительства скелетов креветок, рыб и китов. Она про это читала. А я подумал, что когда-нибудь с помощью наших бактерий, возможно, появятся новые виды организмов, животных, и тех же людей, но только других. И мы когда-нибудь встретимся с ними в космосе.
Обратный путь у нас занял меньше времени, и вскоре я высадил её там, где она попросила, у её подъезда. Там она шмыгнула носом и сказала, что ей сейчас, наверно, достанется.
– Я никогда ещё так поздно не приходила. Родители, наверное, с ума сходят. Я ведь даже не позвонила. Пока.
– Пока, – сказал я.
***
Не знаю, почему, но я опять вернулся к скамейке. А там уже всё начало замерзать. Зелёные листья деревьев и белые колокольчики ландышей покрылись прозрачным льдом и стали словно стеклянные. Скамейка остыла, желающих посидеть на ней больше не было. Я попробовал всё восстановить, надышал плюсовую температуру, только отогретые листья уже больше не ожили, они завяли, превратились в тряпочки, а ландыши попросту упали на землю.
В принципе, моя миссия на Земле была выполнена. Ожидалось, что люди останутся довольны. Вскоре они увидят, что их мусорное пятно стало исчезать, и придут к выводу, что – ура! – запустился процесс самоочищения океана.
Такие же выводы должны сделать люди и в отношении космоса. Благо, они уже видят, что там происходят какие-то процессы. Мусор исчезает. Неужели как в океане, задумаются они. А что? Разве в космосе не могли появиться свои уникальные бактерии? Или микроорганизмы, или даже целые существа, типа тихоходок? Последние, например, могли бы уже мутировать настолько, чтобы съедать по пять тонн космического мусора за раз. Да что там пять тонн – целые косяки старых спутников, что давно и без толку болтаются на разных орбитах! Лишь бы эти тихоходки пусть немного, но в спутниках разбирались, то есть чтобы не съедали активные, ещё рабочие аппараты.
Хорошая идея свалить всё на тихоходок.
Но главная идея моей бабушки состояла в том, чтобы мы оставались не при чём. Чтобы нас по-прежнему как бы не было. И чтобы главное правило неконтактных цивилизаций оставалось незыблемым. Кстати, оно гласило, что высшая, более продвинутая цивилизация никогда не должна быть обнаруживаема более низшей цивилизацией.
***
Я всё ещё сидел на скамейке, когда в конце аллеи появился беспилотная уборочная машина. Она убирала снег. Раньше такую я уже видел. Кургузая, похожая на толстого неповоротливого жука, она несколько раз проезжала сначала в одну сторону, потом в другую. Но затем я заметил ещё одну машину, точно такую же, и она шла навстречу первой, с другого конца аллеи.
– Сбой в программе, – подумал я. – Интересно, как же они разъедутся?
Они не разъехались. Не столько не смогли, сколько как будто специально остановились так, чтобы разъехаться им помешала скамейка. Дескать, и скамейка, и урна и фонарный столб изначально тут были лишние.
– Ну тупые, – подумал я. Нет бы одна из машин проявила великодушие и отъехала на несколько метров назад, чтобы пропустить встречную, нет, они стояли друг напротив друга и злились.
Они разозлились так, что обе загудели. Загудели, как два жука перед взлётом. У них даже сзади стали приподниматься и раскрываться какие-то створки. Как надкрылья жука, только совершенно не так. Створки были направлены вперёд, на меня.
– Вы чего? – успел сказать я и почувствовал, будто теряю сознание.
Вообще-то мы сознание не теряем, лишь порою испытываем некий паралич воли. Нам становится лень. Лень сопротивляться очень сильным магнитным полям. А уж очень-очень сильным полям – очень-очень лень. Кто-то эту нашу слабость использовал.
***
Если Тасю я мог по-прежнему называть про себя «она», что было понятно и бесконечно приятно, то этих я называл исключительно «эти». Они были в масках и в белых халатах и всячески демонстрировали свой разум. Но я-то не возражал. Пусть бы для изучения феномена тепла неявного физического тела, они бы потратили электроэнергию целого города, они бы всё равно ничего не добились. Они бы чего-то добились, затолкав меня в магнитное поле ускорителя ядерных частиц и принявшись гонять всё по кругу, по кругу, но я не собирался им этот метод подсказывать. Я не хотел становиться оружием. Я уже соскучился по маме, папе и бабушке.
***
– Они правда хотели заставить тебя перехватывать ракеты противника? – спросил папа.
– Ты правда там не голодал? – спросила мама.
– Значит, ты всё-таки лопух, – заключила бабушка.
Ну это было обидно. Лопухом я всё-таки не был. И мог это доказать. К сожалению, в нашей школе преподаватели ограничивают объём наших школьных сочинений. Сорок тысяч печатных знаков это максимум. Но правду я всё же успеваю сказать.
А что? Мир на Земле я установил, войны прекратил, теперь буду продолжать учиться, а когда поступлю в университет, стану подрабатывать лаборантом на кафедре общей контактологии, которой заведовала бабушка, чтобы найти способ поскорее жениться на Тасе.
------------------------------------------------------------------
* Нниби – Невидимые Неслышимые И Без Имени.
** Выделенные курсивом слова выделил Доискусственный Интеллект.