(разговор о вкусах, который не спор, а манифест независимого мнения)
О, сколько раз мне пытались объяснить, что я не права! Что Цветаева — это надрыв гениального женского страдания, что Ахматова — холодная звезда поэтического Олимпа, что Малевич — это вершина абстракции, а Моцарт — математическая безупречность музыки. Но вот беда: не люблю. Нет, я ценю, уважаю, понимаю их величие, но не люблю. А вот Гумилев, Волошин, Кандинский и Бах — это моё. И если вам вдруг показалось, что мои вкусы напоминают коктейль из революционной дерзости, экспрессионистского буйства красок и математической точности звучания, то да — всё именно так.
Поэты: страсть или жалоба?
Гумилёв — это искатель, настоящий мужчина в литературе, а не этот ваш томный надрыв с зарифмованными страданиями. Вы ведь помните, что в страшном 1914 году он добровольцем ушел на фронт. Добровольно!!!! Читаешь — и чувствуешь порыв ветра, запах дальних странствий и слегка пороха от дуэли. «Мы все — бродяги, нищие, поэты…» — да, Николай Степанович, и я тоже! А Волошин? О, этот бархатный интеллигентный циник! Этот свободный, независимый человек, воспевающий Крым, море, путешествия, чужие судьбы и вечность? В нём не было стенаний, только любопытство, широта души и мудрость. А главное — он видел красоту даже там, где другие видели лишь серость. Он понимал жизнь, как хорошее вино: не спешил, смаковал, знал, что в каждой ноте — глубина. «Свободен тот, кто потерял всё, кроме себя.» — и как же это звучит, когда ты дошёл до возраста, когда терять уже не страшно!
Живопись: пульс цвета или чёрный квадрат?
Малевич? Нет, спасибо. Абсолютный ноль эмоций. Да, это концепция, да, это революция в искусстве, но мне нужна энергия, движение, ритм. Кандинский — другое дело! Он словно слышал, как цвет звучит, как форма вибрирует, как линии ведут свой собственный диалог. Его картины — это джаз, они живые, они зовут в танец, дарят движение. Я всегда выбираю то, что живёт, а не просто существует.
Музыка: математическая точность или голос Вселенной?
И вот тут мой самый крамольный пункт. Я не люблю Моцарта. Да, он гениален. Да, он вечен. Но в его музыке для меня слишком много правильности, слишком много совершенства, которое не оставляет места сомнениям. А я люблю Баха. Потому что у Баха музыка — это Вселенная. Это порядок, который не подавляет, а раскрывает. Это музыка, которая знает, что есть Бог, и в то же время понимает, что человек — часть этой вечной гармонии. В Бахе есть глубина, в Моцарте — идеальная, но слишком гладкая поверхность.
Так можно ли не любить великих?
Можно. И даже нужно. Потому что великие — это не обязательная программа, а территория открытий. Я выбираю тех, кто заставляет меня чувствовать, жить, восхищаться, а не просто признавать их значимость. И пусть мне хоть сто раз скажут, что я не права, но что может быть прекраснее, чем право любить именно то, что тебе откликается?