Ещё солнце не успело дотронуться лучами до горизонта, как над полем, у опушки, в овраге, и над зеркальной гладью речушки расстелился густой и тяжёлый туман. Сверчки уже завершали свои ночные переклички, а на смену им готовились совсем другие разговоры и песнопения. Где-то в густой траве кузнечик натягивал струны на свою скрипку, соловей смачивал горло утренней росой, а в деревне, что около реки, петушок уже запрыгнул на изгородь и был на изготовке провозгласить начало нового дня.
Появились первые лучи солнца. В одну секунду весь живой мир стал оживать. Из рощи послышалось пение соловья. Как только горизонт окрасился в золотой цвет, стал драть горло петух.
Из избы, стоявшей на самом краю села у речки, в одной сорочке и босой, выскочил старичок. Семеня ногами, он спешно двигался в сторону огорода и у самой дальней ограды скрылся в зарослях подсолнуха.
- Митрич! – кто-то окликнул его из-за изгороди, - ты чего это тут прячешься? – со смехом спросил голос.
- Тьфу, ты Петька прохвост! Чуть душу не вытряхнул, напугал! Ступай далее - не мешай делу. – ответил Митрич.
- Так я к тебе и шёл, дело есть.
За изгородью стоял казак в белой рубахе и шароварах. На голове фуражка, а из-под козырька трепался седоватый чуб. Левую руку держал в кармане шаровар, а правой закручивал ус.
- Митрич, дело есть, не пожалеешь!
- Да ступай ты окаянный уже во двор, не мешай делу! Сказано же! Буду скоро! – трепетно твердил старик.
- Ахах, - рассмеялся казак, - ну-ну, будет он скоро. - И не торопясь, зашагал вдоль изгороди.
Отворив калитку, Петро зашёл на небольшой дворик. Этот двор совсем ничем не отличался от других на хуторе. Рубленая изба – кухня и печка, конюшня – где стояла и доживала свой век лошадь Пташка, по хутору ходили слухи, что и Митрич и лошадь одного года отроду. Небольшой хлев – с коровёнкой, и десятком кур с петухом. Около хлева располагалась конура, в которой проживал пёс Дружок, верный друг Митрича, а по случаю и собутыльник. Никого не подпускал он к своей конуре кроме хозяина, ни бабу старикову, ни ребятишек, и конечно же чужих. Старик даже «поллитру» повадился прятать к Шарику под подстилку в конуре, а верный друг стерёг, и никто не осмеливался и уж никак не догадывался там искать. А вечерами, иногда, отцепит старик пса, возьмёт бутылку с горилкой и пойдёт на берег речки. Усевшись на мостках со своим верным другом, откупорит бутылочку, нальёт в стакан, выпьет и ну пескарей да плотву из речки удочкой таскать. В самом уголке двора стояла мазаная сараюшка с соломенной крышей для всяческой хозяйственной утвари. У ворот стояла телега, в которую запрягал Митрич Пташку, а у забора старенькие дровни, ещё вполне пригодные для хозяйства.
- Здоров будь сосед, - возвращаясь с огорода и махнув рукой, крикнул дед. – чего хотел?
Митрич был среднего роста, седовласый, слегка сутулый, на голове к своим шестидесяти годам имел небольшую лысину и бороду среднего размера. Славным казаком был в молодости: смел, хитёр, силён, красив и удал. Саблей владел мастерски, на лошади по степи скакал как ветер. Всякий кто знал его - почитал и уважал. Сейчас он уже не скачет и саблей не машет, старый стал и все дела. Но бывает в праздник или гулянье какое, возьмёт со стены саблю и давай вертеть вокруг себя, только ветер свищет, а ребятишки хуторские сядут полукругом с открытыми ртами и дивятся. Потом смотришь, а они наломают прутков и сами вертеть стараются как Митрич.
- Тимофей Дмитриевич, - так вправду его звали, - я тут недавно ходил на мельницу и вот чего я увидел. Поле, которое засадили овсом, убирать скоро будут, а со стороны леса, где колок, его не сторожат. Там овражек и со стороны совсем невидно. Михась, сторож, я видел вчера, ускакал в район к куму на день Рождения, три дня его теперь не жди. Так я чего и скумекал, пойдём, покосим? Пекло такое днём будет, высохнет к вечеру, и заберём. Там клок такой, они трактором все равно мало что сделают там, а мы в две косы…как раз на двоих, ну? – с азартом говорил Петро.
- А мне зачем? Я корове и лошади накосил, самому жевать что ли? Да и сенокос уж закончился. Не, Петро, мне незачем. Тебе ежели надо, ты ступай.
- Ну как знаешь, старый, - ответил, поправляя фуражку на затылке Петро, - мне больше достанется.
- Топай, топай прохвост, – пробормотал Митрич заходя в избу, - может саданут солью по сраке.
Петро вышел со двора тихо притворив калитку за собой и спешно направился в сторону оврага пролегавшего вдоль деревни. За оврагом стояла его лошадь, запряжённая в арбу и привязана вожжами к колышку, к которому бабка Антонина привязывала свою козу. В арбе лежала коса, уже готовая к работе, корзина с харчами - лук, хлеб и бутыль с самогоном. Отвязав вожжи Петро уселся в арбу, хлестнул вожжами кобылу и стал править в сторону мельницы, недалеко от которой и располагался тот заманчивый клок сенокоса.
Умеренным шагом лошадь двигалась по дороге вдоль леса, огибая начисто выкошенное колхозное поле. Августовское солнце припекало голову Петро, покрытую старой, засаленной и просоленной от пота фуражкой. Воздух наполнялся пряными запахами цветущей травы и цветов, постепенно становилось душно и тяжело дышать.
Петро дёрнул вожжи и свернул с дороги на опушку леса. Немного погодя он слез с дрожек, привязал лошадь к дереву, взял косу и двинулся обратно к дороге. Пройдя около сотни шагов вдоль кромки леса он вышел к тому самому месту где собирался косить колхозный овёс. Шагая по густой траве, Петро поднял огромный рой надоедливой мошкары, ещё не пробудившейся от ночной прохлады. Зайдя со стороны леса, он опустил косу и размашисто стал косить созревшую траву.
Тимофей Дмитриевич, в последствии я буду называть его Митрич, для более понятного для вас повествования, тем временем занимался домашними делами. Супруга его, Авдотья Михайловна, с самого утра ушла на ферму, где работала дояркой. Доярки приходили на ферму ещё до восхода солнца, чтобы успеть подоить коров для отправки их в табун на пастбище, а после уже занимались другими делами. Но об этом позже.
Пока Михайловна была на работе, Митрич убирал за скотиной. Из амбара он вышел с ведром полным зерна. Рассыпав по двору зерно, куры кинулись клевать его поднимая над двором огромное облако пыли. Вернувшись в амбар, повесив ведро на вбитый в жердь гвоздь, Митрич принялся рубить сечкой траву в корыте и перемешивать её с комбикормом. После, из конюшни он вывел Пташку за чумбур и повел её к речке. Придя к реке, он снял с ног сапоги и подвернув до колен шаровары вошёл в воду потянув за собой лошадь. В начале августе, за ночь вода в реке ещё не успевала остыть, но по утрам уже становилась прохладнее. Не зря старики говорят, что на Ильин день, второго августа, Бог в воду льдинку пускает и купаться уже не следует. Но это такое поверье. Лошадь без всякого приказа хозяина опустила морду в воду и принялась пить студёную воду. Митрич, отпустил повод, набрал в ладони воды и стал плескать на шею и спину Пташки. Быстрыми движениями обеих рук он стал растирать воду по чёрной шкуре лошади.
- Всем умываться нужно, приговаривал заботливый хозяин, - каждой божьей твари. В это время быстрее и быстрее растирая прохладной водой свою лошадёнку.
Солнце уже двигалось к полудню и прошло уже много времени после утреннего разговора Тимофея Дмитриевича и Петро, как вдруг он услышал тревожный и задыхающийся крик своего старинного друга.
– Митрич, Митрич, – кричал запыхавшийся Петро, – выйди на двор и послушай что со мной приключилось.
Митрич вышел из избы на крыльцо и удивился от увиденного. Во дворе стоял его приятель, одежда на нем была потрепана и местами драная клочьями, вся в репьях, в волосах сосновая хвоя, сам Петро стоял взмыленный как загнанный конь а в руках держал косу.
– Ты чего Петро? Сторож неожиданно вернулся? – удивленно и немного улыбаясь спросил Митрич.
- Воды дай, – тяжело и сухо дыша попросил Петро и протянул руку Митричу, – сейчас издохну.
- Это можно.
Митрич вынес из хаты литровую, эмалированную кружку воды и протянул Петро. Петро с жадностью глотал воду. Вода мимо рта текла по усам и щекам на распаренную грудь Петро и впитывалась в мокрую рубаху. Опустошив кружку, он протянул ее хозяину и достав папироску стал пытаться мокрыми руками зажечь размокшую от пота спичку.
– Да погоди ты, – махнул рукой Митрич и достал из штанов коробок со спичками разжег одну и протянул Петро, – На, не мучайся. Чего случилось то? – уже без всякой улыбки спросил он.
Петро жадно раскуривал папироску и между затяжек начал свой рассказ.
– Приехал я значит на сенокос, солнышко уже подниматься стало, я и думаю, заеду-ка с опушки, лошаденку оставлю под дубками и сам оттуда косить начну, пока к полю буду двигаться... – Петро глубоко вдохнул табачный дым и на выдохе продолжил. – Солнышко за деревьями со мной пойдет, поэтому все время я в тенёчке буду. Кошу я, значит, думаю о своем, только и слышу как трава о косу шуршит, как вдруг...
Петро от сильной затяжки папиросы стал сильно задыхающе кашлять. Митрич похлопал его по спине и кашель прекратился.
– Так вот, –продолжал Петро, – Кошу я и слышу, дышит мне в спину кто-то. Да так дышит, как паровоз пыхтит. Я косить прекратил и медленно стал поворачивать голову назад. Гляжу, стоит сзади меня олень: рога метровые, глаза красные, на губах пена... Ну, думаю, бешеный. Я тихонько-тихонько, бочком-бочком и в дубки. Оборачиваюсь, а он за мной. Я из дубков, а он за мной. Я в овражек, он за мной. Я из овражка к бору, он за мной, пыхтит и рысцой бежит, не отстает. Смотрю, сосенка, я на нее, высокая стерва. Олень походил, походил вокруг нее, на мельнице кто-то закричал, он услышал и туда. Посидел я на сосенке с полчаса наверно, думаю, слазить надо. А как? Сучьев то внизу нет. Это ж, как я от страха так умудрился по голому стволу почти до самой макушки залезть? Ну, все равно, слазить надо.Думаю, а что у меня в руках мешается? Коса! Митрич, с косой на голую сосну со страху залетел.
Митрич с каждым словом Петро все больше и больше улыбался, под конец рассказа сел на крыльцо и стал закатываться от смеха.
– Да чего ты смеешься то? – спросил Петро. – Олень бешеный там, надо мужиков собирать, егеря звать.
- Сам ты бешеный! – успокоился Митрич. – Ты же у мельницы косил?
– Ну.
– Там пару лет назад, во время покоса мужики олененка нашли, мать неизвестно куда делась у него, то ли подстрелили браконьеры, то ли еще что, а вот олененка они нашли в траве и на мельницу отнесли. Отпоили, откормили и отпустили восвояси. Да только вот, привык он к людям и вкусностям человеческим, приручился как собачонка. Частенько он к людям выходит, ему кто сахарку даст, кто хлеба кусочек, кто еще чего. А ты что, не слышал что-ли?
– Не-е-т. – протянул задумчиво Петро.
– Пена у него на губах – посмотри пекло какое, а глаза красные – гон у них скоро.
– А чего ж он за мной бегал то? – изумленно спросил Петро.
– Да хлебом от тебя пахнет, он думал ты его угостишь, а ты косой отмахиваться. – рассмеялся Митрич, встал и пошел в хату.
Петро немного постоял у крыльца, почесал потный затылок, плюнул под ноги себе и пошел со двора торопливым шагом – лошадь то, на сенокосе стоит, привязанная.