Обманчивый покой утреннего, заполненного до отказа разношерстным людом, вагона метро нарушили двое.
Те пассажиры, что помоложе ещё в начале скандала стали закатывать глаза или делать вид, что он разгорается в иной, пошлой плоскости, за границей их современного просветленного понимания жизни, где личные красные линии неприкосновенны, чужие проблемы вторичны, собственные чувства бесценны.
Пассажиры постарше наоборот прислушивались к каждому слову, чтобы для себя выбрать, чью сторону в случае перехода конфликта в мордобой принять. Чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону, но уже ближе к развязке симпатии большинства были на стороне мужчины, который сумел не только интеллигентно отбить все атаки приличной внешне дамы, но и сдержать беседу в рамках цензурной речи.
Сначала в вагон зашел он. Под семьдесят, с серыми вьющимися волосами, в старой куртке с затертыми карманами. В очках. Мужчина прихрамывал, опираясь на палочку, но не стал рваться в середину вагона и многозначительно нависать над молодыми женщинами, а вытащил из рюкзака толстую книгу ещё советского издания, открыл её, приложил к двери, к надписи «не прислоняться», и углубился в чтение.
На следующей станции зашла она. Опустив голову с тщательно уложенными и густо залаченными волосами, с большой сумкой из натуральной кожи, которую прижимала к красному пальто.
Они не заметили друг друга. Он был увлечён чтением и не посторонился. Она старалась не сталкиваться взглядом с другими пассажирами, и с разбегу врезалась сначала в книгу, которая подскочила, задела его очки – они дернулись и косо повисли на одной душке, а потом в несвежую куртку. Разглядела старые пятна, которые коснулись ее пальто, сморщилась, подняла взгляд, в котором отразились, злость, раздражение, накопленные не за одно утро.
-Куда ты прешь, хам! Из какой деревни приехал? Не умеешь себя вести в общественном месте, дома сиди.
Мужчина неловко поправил очки, попытался посторониться, но толпа позади не давала сделать ни шагу. Он виновато посмотрел на пылающую от ярости даму. В глазах его появилась жалость.
-Что же я сделаю? Народу много – с места не сойти, - примирительно сказал он и втянул живот, что не ускользнуло от цепкого взгляда дамы в красном.
-Конечно, пузяко свое выставил, обычным людям не протиснуться!
«Ну теперь мат пойдёт!» - закатила глаза и отвернулась молодая женщина, прижатая пожилым мужчиной к поручню сидения. Пожилая, стоявшая за мужчиной, наоборот вытянула шею, чтобы ничего не пропустить.
Однако матерится мужчина не стал. Наоборот виновато прикрыл живот книгой. И что тут скажешь.
-Извините.
-Выйти надо было! Как нормальный воспитанный человек. Ты хам! Слышишь, хамло обычное.
-Действительно, мужчина, - не выдержала пожилая пассажирка. – У нас принято выходить, чтобы выпустить других пассажиров, - она подчеркнула слово «нас».
-Но никто не выходил, - растерялся мужчина.
-А женщину пропустить не надо?
-У меня ноги больные, - уже совсем тихо, но все так же сдержанно ответил провинившийся.
Однако известие о больных ногах произвело на даму в красном прямо обратный эффект.
-Ноги у него больные! Нет, вы посмотрите. Он мне, еще про ноги будет говорить! Бесстыжий!
Тут даже пожилая женщина неодобрительно покачала головой.
Едва поезд притормозил на станции и двери открылись, старик с неожиданной ловкостью обогнул ругающуюся даму, выскочил на платформу и проворно захромал прочь, вскоре затерявшись в толпе.
Дама в красном не сводила с него взгляда, пока стеклянные двери не закрылись, а состав не двинулся с места. Злость выплеснулась вместе с парой слезинок, которые убрали с её лица агрессивность, сделали его жалким, почти несчастным.
В стекле она увидела, как на неё неодобрительно пялится недавняя союзница – пожилая пассажирка.
Дама обернулась к ней и сказала виновато.
-Извините меня. Не сдержалась. Бывший муж. Я же его с ложки кормила, когда он после аварии восстанавливался. Я же все для него… Извините ещё раз. Не сдержалась.