В одной семье жена не работала. Просто не хотела. “Пусть, - она говорила, - те пашут, которые дохода не имеют пассивного. А мне он обеспечен. И работать пойду тогда, когда обстоятельства поменяются. Случится чего. Или карьеры мне головокружительной захочется”.
И не работала себе дальше. Зато спокойно занималась приятным всяким: в бассейне плескалась, к массажистам ходила и в общепиты. Еще по магазинам гулять любила. И всегда себе что-то приобретала симпатичное.
- Оля, - муж эту жену стыдил, - сколько можно жить вольготной жизнью? Ни ребенка у нас и ни котенка. А я один тружусь. И оклад у меня довольно средний. Давай-ка тоже впрягайся в лямку наемного труда. При таких исходных данных, как у нас в семье, женщины охотно впрягаются. И живет тогда семья гораздо бодрее. Планы всякие целеустремленно строит. Квартиры в ипотеки берут, дома за городом строят. В домах разводят курей или овощи сажают. Ты тоже в семейный бюджет чего-то вкладывать должна. Иначе не семья это, а какая-то ерунда. Вон, Кузины. Все в семье работают и дачу строят. Бежит Кузина каждое утро на работу побыстрее меня. Несется, на ходу гульку на голове вертит.
- Сколько можно, - Оля отвечала, - канитель эту затевать? Только и слышу: впрягайся, лямка, наемный труд, оклад, Кузина с гулькой, куры эти. Надоело. Лучше бы ты мне комплимент сказал. Про маникюр или отдохнувший и свежий вид.
А муж Сережа все равно канитель затевал.
Сначала он Олю стыдил. “Взрослая тетя, - говорил сердито, - а ни дня стажа рабочего! Подумай о пенсии, она не за горами!”.
Потом обижался и завидовал. “Я, - обижался, - спозаранку у станка. Хотя тоже поспать люблю. Думаешь, легко мне тебя по утрам наблюдать? Лежишь себе, конечности раскинув, храпишь. И на лбу твоем, Оля, ни единой морщины озабоченности. Ни единой к тридцати пяти годам! А у меня лоб в гармошку давно съежился. Мне-то деньги с потолка не сыплются”.
А Оля зевнет Сереже в лицо. И в общепит идет - с подружками кофе пить и вести приятные беседы.
- Со вчера, - скажет на прощание, - макароны и сосиска в холодильнике по тебе, любимый, скучают. Ужинай и отдыхай себе. Приду поздно, не жди. Тебе к станку ж раненько. Чао и оревуар.
А Сережа лоб сморщит. “Разведусь”. Так он себе пообещает. Но не разводится, конечно. Любит Олю. И Оля его любит. И третий год они всего женатые.
А Оле маменька ее финансово помогала. Сдавала она бабкины квартиры. И Оле отдавала все до копеечки.
“Пусть, - мама Олина говорила, - ребенок хоть поживет нормально. Успеет еще наработаться. Я всю жизнь пахала. И мечтаю, чтобы дитя мое такой трагедии не испытывало. Пусть-ка Оленька отдыхает побольше. А Сережа ейный прикроет рот. Самолично девочка моя одевается, в общепитах питается и ногти точит. Он, Сережа, не сильно тратится. Крыша над головой - так она и без Оленьки стоять будет. А продукты - это и вовсе не считается. Сам же их поедает, пока ребенок в кафе обедает. Можно сказать, бесплатно красотой и молодостью женской пользуется. А мог бы, имей он совесть, и подкинуть Оле деньжат на что-нибудь. Или вовсе всю зарплату бы отдавал”.
А Оля очень такому раскладу радовалась. И обид Сережиных совсем не понимала. А чего обижаться? Он и без Оленьки на своих семьдесят тысяч жил. И с Оленькой на них же живет. Скромно, но жить вполне Сереже возможно.
- Я тебе, - мужу она говорила, - ни копейки не стою. А ты дуешься да на работу меня гонишь. Зачем, Сережа? Я свое существование всесторонне обеспечиваю. С родней повезло, к счастью.
- Тогда от суммы, - Сережа требовал, - что мама твоя дает - тоже в бюджет вкладывай. Хоть треть. Но лучше бы половину. Без подушки на черный день живем. Ты бабочкой по жизни порхаешь. И я с лямкой и небольшим окладом. Будешь вкладывать-то?
Оля в этом моменте дулю супругу всегда показывала.
- Другой бы, - возмущалась, - радовался до потолка. Жена - бесплатная. На исподнее не просит. Сама как-то справляется. И хорошо справляется - то гипюр у нее, то шелк. Физиономия гладкая, а волосы пушистые. А ты только лоб гармошкой морщишь да орешь. Голова у меня не болит никогда, дома уют создан. Чего тебе спокойно не живется? Другой бы на руках носил. Вон, Кузин в лифте все время подмигивает.
А Сережа и сам разобраться не мог. Но не живется ему спокойно - и хоть убей. Кажется, что ущемление какое-то в его сторону идет. Какое-то пренебрежение Сережиными интересами. И будто он в молодой семье самая пострадавшая сторона.
Пробовал он к маме Олиной на беседу ходить. А та только рот гузкой сделала.
- Наработается, - сказала, - еще. А вы, Сережа, прикройте рот. Радуйтесь, что такое вам счастье привалило.
Вот и вся беседа.
А Сережа не радуется. Он на Кузиных смотрит с завистью. И тоже хочет в жены себе не Оленьку, а Кузину какую-нибудь.