Глава 12. УЧЕБКА.
И вот мы, я, Пашка, Нестер и Шилягин, едем в учебу. С нами прапор, самый безобидный в роте, ему скоро на пенсию.
Дали командировочные, целых пять рублей, и свобода.
Мы снова среди гражданских едем в обычном плацкартном вагоне, наш путь лежит на Владимир. Опять едем в ночь, садимся уже темно.
Водку в этот раз не бегали и не искали. Мало денег, к тому же жизнь приучила тратить их на самое необходимое. А это курево, не хватает даже на него.
Получал одну посылку из дома. На почту ходили все вместе, да и посылки все на общак. В посылке мама прислала сало, таскали его в столовую как прикорм к несъедобной еде. Отрезали всем по кусочку. Конфеты, печенья и сигареты «Прима». Кроме меня, посылки получают почти все, вопрос с питанием налаживается.
Не знаем, как будет в учебе, поэтому лучше иметь с собой деньги. Едем скромно, пьем чай, ходим за ним к проводнику и едим вокзальные булочки. На девок больно не заглядываюсь, сильная усталость и нервное напряжение разделила мир на здесь и там. Курю в тамбуре, ходят гражданские, в горле постоянный комок.
Боже, мне не видеть свободных людей и не быть свободным ещё целую вечность, она как жизнь отдельная от жизни. Уже столько всего произошло, а прошло всего чуть больше месяца, как меня призвали. Мне страшно и охота назад домой. Это мечта каждого солдата.
В карантине у Валерке жена родила второго, и он поехал домой.
Это было такое счастье. Мы все радовались за него. Человек вырвался из ада, считал я на тот момент. И в то же время мне было жалко его, такой молодой, а жизнь уже кончена. Теперь будет стирать пелёнки и ходить за женой. Говорили, что она старше его на целых три года. Нагулялась и обула пацана.
Приезжаем, заходим в роту. Тепло, даже жарко. Я уже забыл, что в помещении может быть тепло. Снимаем шинели, по спине струится пот. Кругом все блестит чистотой. Полы из кипенно-белого линолеума.
В роте два взвода по тридцать человек. Все по уставу, дисциплина как в карантине. Кажется, я начинаю понимать, что такое служба. Тут все по уставу, но без лишней дрочки. Требуют правильно подшиваться, носить ремень, два пальца выше второй пуговицы, и шапку — два от бровей.
Направо, налево, равняйсь, смирно, вольно, разойдись — строится. И так целый день, еще ходим на занятия. Всегда вокруг плаца. Маршируем с песней, тянем ногу, чеканим шаг. Мне нравится, это не на лопате работать, а полный кайф.
Плохо только постоянно моем пол. Притом с щёткой и мылом. Берешь сапожную щётку, мочишь ее, натираешь хозяйственным мылом и трёшь белый линолеум.
На линолеуме остаётся мыльная пена, и ты ее собираешь тряпкой. Потом промываешь пол чистой водой и трешь его до сухого СМС состояния.
Оттираешь полосы от сапог, которые те оставляют, так как густо натёрты гуталином, который стоит в ведрах, его не жалеют. Ты мажешь им сапоги по нескольку раз в день, также драишь бляху на ремне.
Вскоре это входит в привычку, и ты даже в свободное время натираешь свою бляху, как вор в тюрьме крутит четки.
Вокруг такие же задроченные идиоты. В основном славянской национальности. Есть один такжик, он откровенно тупой, пишет с трудом, но у него много земляков в соседних строевых ротах. В части, кроме нашей учебной роты, еще четыре казармы с мабутой.
Их возят куда-то на работу каждый день на машинах. В части большой автопарк, там и наши две машины, на них нас возят на практику, на котельную.
С нами учится Казах, это его погоняло, сам русский, но с Казахстана, как и наш Нестер, он уже отслужил полгода. У них земляк сержант, командир нашего взвода, казахской национальности.
Ему самому лень нас воспитывать, и он поручает Казаху нами командовать. Тот нас внаглую чморит, гоняет как сержант и по-личному начинает припахивать.
Ведет себя как дедушка. Кто не согласен, демонстративно дрочит и заставляет мыть полы. Мыть пол здесь вместо упал — отжался.
От постоянного мытья у многих начинают гнить руки. Выражение «сгниешь на полах» обретает смысл.
Нестера назначают командиром нашего отделения. Он ведёт себя очень нагло. И давит на нас с Пашкой, хотя мы с одной части приехали. И нам назад вместе ехать.
Я поражаюсь такой подлости, мог бы нас не трогать, а он показывает свою власть.
Я предпочитаю гнить на полах, чем выполнять его поручения.
В столовой кормят на пять с плюсом.
На ужин дают жареную рыбу. Всем строго по куску. Кидают его в котел с разогретым постным маслом, он получается очень вкусным. Когда берешь его, он ещё горячий.
Наряда по столовой нет, там строевые роты. Но если ты дневальный по роте, то ходишь с сержантом и закрываешь столы, а потом их убираешь. Тут к тебе начинают приставать солдаты с соседних рот.
Пытаются отобрать у тебя новую форму или припахать тебя, затащить в варочный зал и заставить чистить котлы или мыть посуду.
Наряд по роте для меня сплошной кошмар из-за того, что надо стоять на тумбочке и кричать: «Дежурный по роте на выход», если заходит кто чужой. «Смирно», если офицер, и ничего, если свои. А я не вижу ни лиц, ни званий зашедших. Постоянно попадаю в неловкие ситуации. Все думают, что я просто туплю.
На меня нападает паника, я не знаю, как выйти из этого положения. Приходится просить второго дежурного по роте постоять за себя, а самому делать работу, которой очень много.
Это какой-то кошмар.
В роте очень тепло, трубы топятся от ДКВР, по ним бежит даже не вода, а пар. На этой же котельне нас и учат работать. Она отапливает весь гарнизон. Мы теперь пишем на конвертах новый адрес, это Владимир 30.
Пишу маме, прошу посылку, говорю, что можно сюда приехать. Отпускают в увольнение, но не с ночёвкой. Начинаю мечтать об отпуске, представляю ситуацию, когда я совершил подвиг, мне дают отпуск и я таким бравым солдатом еду домой. Это больше, чем счастье, за это можно умереть.
Пишу и Андрею, он учится в Ленинграде в военном училище, будет командиром зенитно-ракетного комплекса. Будет сбивать вражеские ракеты и самолеты. Я тогда в страшном сне не мог представить, что он, оставшись служить на Украине, после развала СССР, в 24 году будет защищать небо над Киевом.
Это он собьет наш «Кинжал» и войдёт в историю.
Были наряды, мытье полов щеткой и мылом, оттирали следы сапог на белом линолеуме.
В учебке меня научили ходить строевым шагом. Там, кроме обучения по специальности, была и военная подготовка. Она заключалась в муштре по плацу и орании строевых песен.
А еще там были наряды, и один из них — патруль. Ты в патруле целые сутки слонялся вдвоем по части и ничего не делал. Было классно, сделаешь пару кругов и спать на КПП, в комнату для задержанных.
Самый плохой наряд был по парку. В парке стояла одна машина из учебной части, а остальные были «отряда», и там дежурного постоянно припахивали дедушки из строевых рот. Было и обязалово: чистить снег у котельной и мыть нашу машину. На этих местах работали сержанты нашей роты.
Когда меня отправили в гараж, я решил, что не буду мыть машину, а про котельную и вообще слышать не хотел.
Шаг был рискованный, я не знал, что получится. Говорили, многие отказываются. После этих нарядов в роте появлялись синяки.
В наряд заступали вечером и до утра. Нас строил дежурный по роте, проверял и потом контролировал.
В гараже было всего три машины. Наша и две с хозчасти. Рядом находилась котельная, которая топила баню и должна была давать горячую воду на роты. И если централизованное паровое отопление было выше похвал, то воды не было. Столовая находилась чуть подальше. Туда наши тоже ходили раздавать посуду, а все остальное делала хозрота.
Не знаю, что чувствовал Христос, идя на Голгофу,
а я как будто шел туда.
Конечно, легче было прогнуться, помыть машину, почистить снег у котельни и сбегать отнести пару бачков с объедками на свинарник. Нарушив тем самым ещё порядок несения службы дежурного по гаражу.
Заступали после четырех, а после шести появлялись водители отряда.
Сначала приехала одна машина. Они к нам не относились, и меня по службе это не должно было никак волновать.
Я сидел тихо в своем углу, около места нашего «Урала».
Потом приехала вторая, и водилы, о чем-то поговорив между собой, посмотрели по сторонам, и один из них крикнул:
— Дежурный, покажись.
Поколебавшись, я пошел к ним.
— Где форма?
— Какая? — вопрос поставил меня в тупик.
— Которую твой напарник должен был постирать.
Я менял парня с Прибалтики и на вопрос: «Ну что тут?» ответил: «Нормально», — хотя вид у него был какой-то запуганный, а впрочем, как и у меня, принимавшего.
— Я ничего не знаю.
— Ну теперь знаешь, завтра к утру чтобы была постирана.
Я промолчал, хотел идти назад, когда услышал:
— А ты откуда будешь?
В наше время самый первый вопрос при знакомстве. Только на гражданке на него надо было говорить район, к которому относишься, а здесь — область, с которой призывался.
— Пенза.
— А мы Мордовия.
— Считай, земляки, — ответил второй, который меня припахивал.
— Пошли к нам чай пить.
Я несмело подошел. В литровой банке был крепкий чай, а рядом конфеты и пряники.
Конечно, я скромно съел один пряник. Вы знаете, какое это наслаждение — откусывать его мелкими кусочками и, держа на языке, захлёбывать чаем. Они сами отслужили только полгода. И не стремились бежать в роту. Они даже хотели мне дать пачку курить, но у меня были свои.
Потом приехал наш Урал и сержант нашей роты. Тот стал мне ещё раз объяснять, что я должен был делать в наряде.
Это немного отличалось от устава:
«Не дай бог что пропадёт, особенно смотри, и узнаю, что бачки из столовой таскал и снег чистил, голову оторву».
После ужина прибежал грязный посудомойщик и на ломаном русском сказал: «Пошли бачок свинарник таскать».
У себя в отряде мы их называли «гуронами» и сами подчмаривали.
А тут я сделал вид, что вообще его не вижу.
«Сейчас Умар скажу, с ним будешь разговаривать», — сказал он и убежал.
Умар был маленьким, тощим, худым узбеком, он же работал и кочегаром в котельной.
Залетел весь бешеный и сразу кинулся с кулаками.
Я просто уперся ладонью ему в лоб, пока он яростно молотил ими воздух.
Потом отбивал его ноги своими сапогами, отражая удары.
Посинев от злости и произнеся страшные ругательства насчет моей матери, он обозвал меня «чмошником» и убежал.
Ночь прошла спокойно, вопрос с чисткой снега у котельной отпал сам собой.
Часто действительность оказывается не так страшна, как нам кажется.
***
Хотя один раз у нас была учебная тревога. В роте были пирамидки с оружием, и мы, похватав автоматы, построились. Дошли до леса и там, растянувшись цепью, ловили диверсанта.
Я шел и представлял себя солдатом в боевых условиях и думал: слава богу, что войны больше не будет.
Тогда, несмотря на постоянные угрозы запада, мы все знали: войны не будет, у нас есть ядерное оружие, и они не самоубийцы.
Казалось, мирное небо над головой обеспечено на всю жизнь.
Я представлял себя, ловящего диверсанта, и он открывает по мне огонь, дальше я просто не хотел думать, это было всё ужасно.
А ведь сейчас в Афганистане идёт война, и там наши ребята. У нас в роте Илья написал заявление, просил отправить его в Афганистан.
Что его побудило, вроде не обижали, хотя забитые обычно сбегали на «прапоров» учиться, по крайней мере, такая молва ходила.
И вскоре Илья пропал. Сказали, дезертир, мы потом и лес, и поселок прочесывали, все чердаки, подвалы пролазили. Интересно было. Тоже представлял себя на месте сбежавшего, как бы я себя вел, как скрывался, и у меня мысленно не получалось, ловили меня.
Так вот, «прочесывая» лес, Дажамбулов потерял штык-нож. И мы потом два дня на коленях в снегу в лесу его искали — нашли.
А вот стрелять так и не пришлось, даже эти пресловутые три патрона, про которые все рассказывают.
Приближался новый год.
И были мысли, как его отметить. Раньше я всегда ждал 12 часов. Осмысливал прожитый год, загадывал на будущее. Пили вино, а вот с девчонками ни разу не гуляли, как-то все не получалось. В сущности, мы ещё были детьми.
В учебке мы немного освоились и мечтали о встрече нового года. Гадали, разрешат ли посмотреть телевизор до 12-ти часов или до часу.
Я лично за две недели припрятал три последние сигареты. С одной провожу, второй встречу, а третьей угощу.
Сигареты были «Лайка», так себе, не очень, но больше вообще ничего не было.
Тридцать первого с утра давали два варёных яйца на завтрак, а на ужин — две банки сгущённого молока на десять человек.
Спать всех уложили в 11 вечера, хотя сержанты смотрели телек в Ленинской комнате.
Курить я всё-таки ходил вместе с Пашкой, но уже после часа ночи.
Нам разрешили выйти на улицу в сапогах на голую ногу и в шинелях поверх нательного белья.
Было холодно, у меня болело горло, сигареты были противные на вкус, и праздника души не получилось. Съежившись, мы поспешили назад в казарму.
Я с детства привык смотреть новости. Наверное, потому, что их смотрел отец. Ещё он выписывал газету «Труд». Там и за политику было, и последняя колонка с жареными новостями.
Строгая цензура, официальная информация; враги там, а мы здесь.
Но есть и друзья, и мы им помогаем развиваться.
Во всем мире творится беспредел, но благодаря нашему вмешанию удается как-то поддерживать порядок.
Ну, а в стране надо бороться за высокое звание коммуниста. Это и путевка в жизнь, и очень правильно.
В 83-м пришедший к власти Андропов закручивал гайки народу по вопросу дисциплины. Трудящиеся ходили в рабочее время по кинотеатрам и баням. Пили на работе и ещё в республиках воровали. Новости были заполнены хлопковым делом.
Я следил за ситуацией в стране и в мире. Любил мечтать. Одной из тем был космос. Конечно, учебник астрономии я прочитал, как только его дали в школе. В тот год учебники давали бесплатно, но потом их надо было сдать в библиотеку. В свободной продаже найти было очень сложно, по блату.
И я заболел космосом. Я знал все планеты, их атмосферу, представлял, как человек будет заселять солнечную систему. Всё это мне представлялось произойдет в ближайшем будущем.
В детстве я в «Труде» читал о высадке на Венере наших аппаратов. Во всех журналах были панорамы Венеры, но из-за поломки не всё было ясно. Ясно было только, что выжить там не получится. Хотя есть облака, там очень плотная атмосфера, и можно делать летающие города.
Мысли об этом очень часто меня посещали и отвлекали от действительности. Находясь в одном месте, я как бы жил в другом, в придуманном мире.
В Ленинской комнате, к своему удивлению, я обнаружил подписки литературных журналов, о которых я даже не слышал. Да и знал я только про «Юность», выписывала мама, мне года три, и о «Роман-газете». Она мне казалась скучной, слишком взрослой.
А тут и «Москва», и «Новый мир». Романы там были в каждом номере, написаны были мелким почерком, но я их только просматривал, читать некогда было.
Домой писал маме названия, просил, чтобы она выписала к моему приходу. Однажды, в наряде по роте зайдя в туалет, я обнаружил середину какой-то книги.
Конечно, начал читать. И увлекся: писал какой-то юноша, чуть меня постарше, как-то неумело, постоянно якая, уходя в воспоминания героев, которые не имели отношение к книге.
Тягомутина была ужасная, но я ее осилил за три дня урывками. Думал, пожалуй, я тоже так смогу.
Через несколько лет узнал, это был роман Хемингуэя «По ком звонит колокол».