Участники интервью - члены научного коллектива, исследователи по гранту РНФ № 23-18-00400 (Смерть, умирание и донорство: междисциплинарное исследование влияния социальных факторов на уход из жизни и развитие трансплантационной помощи):
— Попова Ольга Владимировна, д.филос.н., ведущий научный сотрудник, руководитель сектора гуманитарных экспертиз и биоэтики Института философии РАН, руководитель отдела философии науки и техники, исследователь по гранту РНФ № 23-18-00400;
— Сергиенко Сергей Константинович, заведующий отделением реанимации и интенсивной терапии СПбГБУЗ «Городская Мариинская больница», врач анестезиолог-реаниматолог высшей квалификационной категории, заслуженный работник здравоохранения, исследователь по гранту РНФ № 23-18-00400;
— Антипов Алексей Владимирович, к.филос.н, научный сотрудник сектора гуманитарных экспертиз и биоэтики Института философии РАН, преподаватель философского факультета МГУ им.М.В. Ломоносова, исследователь по гранту РНФ № 23-18-00400;
— Курганова Ирина Геннадьевна, к.филос.н., м.н.с. отдела внебюджетной деятельности Института философии РАН, доцент РАНХИГС, исследователь по гранту РНФ № 23-18-00400;
— Попов Сергей Викторович, студент 4 курса факультета Мировой экономики Дипломатической академии МИД, исследователь по гранту РНФ № 23-18-00400.
Д.Ю.: Ваш проект организовывает междисциплинарную работу специалистов из сфер, редко считающихся совместимыми: философии и медицины. Расскажите, как вы проводите совместные исследования?
Попова О.В.: Мы с коллегами-философами представляем ведущую московскую школу биоэтики, основанную И.Т. Фроловым, Б.Г. Юдиным и П.Д. Тищенко. За десятилетия развития данной школы сформировалась особая методология комплексного междисциплинарного социогуманитарного сопровождения инновационных проектов в биологии и медицине. В целом, социогуманитарное обеспечение выступает ключевой особенностью современных стратегий реализации инноваций в данных областях. Ярким примером из прошлого, является Международный проект «Геном человека», в котором с самого начала финансирования (1990 г.) были предусмотрены исследования этических, правовых и социальных проблем (ethical, legal and social issues, ELSI).
Наше взаимодействие с медицинскими специалистами не ограничивается текущим проектом; ранее мы успешно реализовали ряд инициатив вместе с петербургскими и московскими коллегами-врачами, в том числе при поддержке Российского научного фонда.
Сотрудничество с врачами и анализ конкретных случаев с биоэтической точки зрения неизбежно вовлекает нас в чужие страдания, препятствуя чрезмерному абстрагированию от человеческой боли. Для работы с такими деликатными вопросами, как смерть и умирание, необходима определённая психологическая устойчивость и особая мотивация, зачастую связанная с личными историями и переживаниями.
Нам посчастливилось, что наше многолетнее взаимодействие с врачами не требовало значительных усилий для преодоления барьеров взаимопонимания или специальных мер по «выравниванию» понятий. Нам выпала возможность сотрудничать с выдающимися представителями этой благородной профессии, обладающими высокой культурой и профессионализмом.
Профессор О.Н. Резник, трансплантолог и наш бывший руководитель проекта, с которым мы дружили около десяти лет, к сожалению, трагически ушедший в 2024 г., сыграл значительную роль в нашем сотрудничестве. За это время было организовано множество совместных конференций в Санкт-Петербурге и Москве по вопросам смерти и умирания, биотехнологического улучшения человека и нейроэтики. Мы также посещали НМИЦ трансплантологии и искусственных органов имени ак. В.И. Шумакова Минздрава России и другие медицинские учреждения, где нас знакомили с особенностями работы трансплантологов и историями пациентов. Результатом сотрудничества стало значительное количество совместных публикаций, включая фундаментальный труд «Апории современной трансплантологии» под редакцией О.Н. Резника. В целом, наша цель заключается в объединении исследователей для комплексного осмысления проблематики смерти и умирания.
Тема смерти и умирания столь многогранна и сложна, что никакой один аспект – ни медицинский, ни философский, ни иной – не способен обеспечить исчерпывающее понимание. К этому вопросу следует подходить осторожно, с открытым умом и особым подходом, совмещающим профессионализм и человеческую чуткость. Важно осознавать, что врачи и философы оперируют различными контекстами смерти и умирания, что часто приводит к недопониманию. Для врачей смерть является неотъемлемой частью их профессиональной деятельности, с которой они сталкиваются ежедневно, ухаживая за пациентами в критических состояниях и принимая решения, влияющие на жизнь или смерть пациентов. Врачи обычно концентрируются на физиологических аспектах смерти, таких как нарушения жизненно важных функций, и на мерах, направленных на восстановление этих функций или облегчение страданий пациента. Философы, в свою очередь, рассматривают смерть с более абстрактной и теоретической позиции, сосредотачиваясь на вопросах смысла и значения смерти. Как представители своих дисциплин, мы обсуждаем жизнь и смерть, используя различную методологию и терминологию, что, однако, не является препятствием для взаимного обогащения.
Несмотря на различия, медицинский и философский подходы взаимодополняемы. Медицинские знания способствуют лучшему пониманию физиологических аспектов смерти философами, тогда как философские рассуждения расширяют понимание врачами значения смерти для пациентов и их семей.
Оба подхода необходимы для всестороннего осмысления смерти и умирания, а сотрудничество между медициной и философией может привести к более глубокому и осмысленному пониманию этой сложной темы.
В нашем проекте участвует выдающийся врач-реаниматолог Сергей Константинович Сергиенко, заведующий отделением реанимации и интенсивной терапии Городской Мариинской больницы. Его понимание смерти и умирания формируется через наблюдение острых критических состояний пациентов. Нам особенно ценен его вклад, основанный на профессиональном опыте и тесной связи с практикой.
Современная реаниматология активно участвует в дискуссиях о критериях признания смерти, включая концепцию «смерти мозга». Процесс легализации и адаптации данной концепции столкнулся в различных странах с культурными, этическими и правовыми коллизиями. С.К. Сергиенко активно исследует эту тему, а также проблему заблаговременного планирования медицинской помощи, что особенно актуально в контексте критических состояний.
В определённом смысле реаниматология является одной из самых философских областей медицины, поскольку затрагивает один из главных философских вопросов – вопрос о смерти. В случаях глубокой комы или повреждения мозга у пациента реаниматология заставляет задуматься о влиянии состояния мозга на индивидуальность, о ее трансформации и допустимых пределах изменений, позволяющих считать человека живым.
Технологии реанимации, такие как искусственная вентиляция лёгких и кардиостимуляция, вызывают философские размышления о природе искусственного вмешательства и его влиянии на границы жизни и смерти. Реаниматология, сталкиваясь с пациентами в коме или минимальном состоянии сознания, поднимает вопросы о природе сознания, его связи с телом и мозгом, а также о значении состояния «включённости» и «открытости» миру.
В целом, реаниматология оказывает значительное влияние на различные философские концепции, затрагивая этику, философию сознания и перспективы развития технологий и человечества.
Несмотря на существенные различия в подходах к осмыслению смерти у врачей и философов, обусловленные разными целями, задачами и методами исследования, мы с коллегами стремимся к активному диалогу между философами и медицинскими специалистами. Таким образом, наша работа направлена на создание интегрированной научной среды, где философия, биоэтика и медицина не только взаимодействуют, но и взаимно обогащают друг друга. Убеждена, что такое сотрудничество способствует разработке более гуманных, обоснованных и эффективных решений для общества, улучшая качество медицинского обслуживания и поддерживая достоинство каждого человека в его жизненном пути.
Д.Ю.: Существуют ли на данный момент в нашей стране масштабные социальные проекты (общественные кампании, сообщества в соцсетях и т.д.), освещающие проблемы трансплантологии и донорства органов? Оказывают ли эти проекты значительное влияние на реальную практику трансплантологии?
Попова О.В.: Да, безусловно, такие проекты существуют. Примерами являются Национальная Ассоциация в области донорства и трансплантологии, НЕФРО-ЛИГА, фонды «Русфонд» и «Подари жизнь» и др. Реализующиеся в рамках этих проектов программы направлены на повышение осведомлённости общества о трансплантологии и донорстве органов, а также на формирование позитивного отношения к этому вопросу, помощь реципиентам (в том числе материальную) и их близким. Они проводят образовательные мероприятия, круглые столы и акции, в том числе в социальных сетях.
Например, «Русфонд» активно освещает вопросы трансплантации костного мозга и продвигает идеи донорства костного мозга. Это фонд регулярно публикует просьбы о помощи в СМИ, собирает средства и адресно направляет их нуждающимся.
В России также проводится акция «Люди ради людей», объединяющая профессиональных спортсменов и любителей спорта, пациентов с пересаженными органами и врачей. В рамках этой акции проводятся футбольные матчи в защиту жизни и органного донорства.
Спорт позволяет объединять людей со схожими проблемами ради общей идеи - помощи пациентам и их близким. Участие в спортивных мероприятиях и тренировках помогает пациентам вернуться к активной жизни, повысить физическую выносливость, улучшить качество жизни и одновременно поменять идентичность, перейти от привычного образа тяжелобольного человека к образу победителя и героя. Спортивная биосоциализация также играет роль в популяризации и пропаганде трансплантационной помощи, а также здорового образа жизни. Интересно, что на сайте Всемирных трансплантационных игр привлекает внимание следующая информация: «Да! Мы достигли 30 % увеличения или существенного роста показателей донорства в тех странах, где проводились Игры»**.
Но все же, мне кажется, что реальное влияние различных проектов на трансформацию восприятия трансплантологии в положительном ключе в нашей стране еще не является значительным. В России в отношении органного донорства достаточно слабо развита социальная реклама. Как показывают опросы, фобии в отношении донорства и трансплантации органов имеются не только в обществе, но и среди медицинских работников.
Однако в пропаганде органного донорства важно не переборщить. Ряд исследователей обращает внимание на то, что в отношении жертвования органов акценты все чаще смещаются от права жертвовать к долгу отдавать. Возникает эффект манипулирования общественным мнением. В особенности такая ситуация характерна для трансплантологических дискурсов развитых стран, где донорство органов становится новым императивом и формой повседневного героизма, охватывающей практически все слои общества.
Однако и в отечественном дискурсе о донорстве также можно встретить публичные высказывания, где значимыми становятся коннотации, связанные не столько с правом на жертву, сколько с общественным долгом, выполняя который человек подчеркивает свою связь с обществом.
На мой взгляд, найти баланс между крайностями, между правом жертвовать и долгом отдавать - насущная задача любой зрелой мировоззренческой системы, определяющей развитие трансплантологии.
В этой связи необходимо продолжать работать над повышением осведомлённости общества и формированием позитивного отношения к донорству. Нельзя внедрять радикальные пропагандистские инициативы, которые могут вызывать негативную реакцию общества и не принесут никакой эффективности.
Что такое для нас тело человека? Это общественный ресурс, помогающий продлевать жизнь, или частная вещь, которой вправе распоряжаться только ее хозяин, но не общество в целом или семья человека? Это очень непростой вопрос, ответ на который звучит совершенно по-разному в зависимости от мировоззренческого контекста.
Органное донорство, как явление, находится на пересечении норм системы биомедицины, обладающей инструментальной рациональностью, стремящейся к эффективности и максимизации пользы, и жизненного мира, включающего культурные традиции и социальные смыслы.
«Колонизация» последнего со стороны медицинских и правовых институтов может приводить к навязыванию утилитарной логики (обеспечению большего количества органов), игнорирующей социокультурные аспекты проблемы развития практики трансплантации органов.
С другой стороны, чрезмерное морализаторство в сфере трансплантологии может препятствовать развитию медицинских технологий и спасению жизней.
Поиск баланса между культурой и технологическим развитием биомедицинских практик, безусловно, очень сложная задача. Но в любом случае вряд ли уместна радикальная пропаганда трансплантации органов, в особенности доходящая в некоторых странах до абсурда. Например, когда, речь идет о легитимации донорства органов после эвтаназии.
Здесь я бы привела точку зрения известного исследователя в области биоэтики Р. Труога, обращающего внимание на необходимость поиска равновесия противоречивых этических обязательств: «Если слишком активно продвигать донорство органов, люди забывают, что речь идет о погибающем пациенте. Это не источник органов. Это человек»***.
Д.Ю.: Как, в целом, изменялось отношение к мертвому телу в контексте развития современной биомедицины и появления практики трансплантации и донорства органов?
Попова О.В.:В основании технократической биомедицины заложен принцип деления индивида на составные части и измеримые сегменты (Davis-Floyd, 1992). Данный принцип, с одной стороны, восходит к философии картезианства с ее идеей выделения двух независимых субстанций — протяжённой (лат. res extensa) и обладающей онтологическим приоритетом мыслящей (лат. res cogitans), что заложило процесс разбиения, разделения на части в отношении самого субъекта и привело к утрате его неделимости, индивидуальности.
Что касается развития практики донорства и трансплантации органов, здесь дуалистическое представление о человеке оказалось принципиально важным для формирования ее эпистемологического базиса. Легитимация дефиниции смерти как смерти мозга (то есть положения о том, что если мозг человека является мертвым, то и сам человек – мертв), опирается на картезианскую традицию истолкования человеческого существования.
С другой стороны, трансформация отношения к мертвому телу оказалась неотъемлемо связана с безграничной верой в технику, позволяющей преодолевать ограничения человеческой природы за счет особых манипуляций с телесной природой человека. Само тело в контексте подобного понимания стало объектом конструирующего воздействия и одновременно превратилось в инструмент возвращения жизни.
Оснащенная биомедицинскими технологиями телесность парадоксальным образом преодолевает сложившиеся межкультурные и национальные барьеры. При этом происходит утрата физической целостности индивидуального тела, его трансформация в глобальный инструмент помощи и раздачи соматических даров (донорство). Такая практика становится обыденной в контексте усиления механистического восприятия телесности.
С эпохи промышленной революции, вызвавшей господство технократической идеологии, тело, представленное в своих измеримых сегментах, в своей потенции быть разделенным на части, начинает рассматриваться как машина, состоящая из множества запчастей. Подобно тому, как рынок утверждает цены на запчасти, «черный» биотехнологический рынок также может утверждать стоимость телесных активов.
Мощь современной биомедицины, с ее развитой практикой трансплантации органов и тканей, формирует особую этическую нагруженность человеческой телесности как объекта биомедицинского вмешательства. В этом контексте мертвое человеческое тело — это не материальный субстрат, не распадающийся биологический объект или (в высоком смысле) носитель личности, источник воспоминаний о ближнем, но дар, который может сам стать источником жизни. Дар, который невозможен без делимости тела. Делимость человеческого тела здесь приобретает характер, близкий сакральному. Семантические характеристики мертвого тела и его частей становятся амбивалентными: человеческая телесность уже не только свидетельствует о смерти, но и говорит о продолжении жизни и даре существования, который все еще заложен в угасающей витальности телесного и может быть перенесен другому человеку.
С феномена смерти снимается момент окончательности и определенности. Технологическое сопровождение умирания и констатации смерти (при легитимации критерия смерти как смерти мозга) позволяет пролонгировать жизнь умирающим, дать новый шанс на жизнь.
Технологический этос, с характерной для него инструментализацией тела индивида и восприятием его частей в качестве запасных деталей человеческой машины, противостоит параллельно существующему и вытесняемому на периферию традиционному холистическому религиозному восприятию таких антропологических констант, как жизнь, страдание и смерть. В рамках последнего тело может восприниматься как сакральный объект, по отношению к которому любые манипуляции требуют отдельного акта принятия и одобрения, легитимизации в нормативном религиозном пространстве. Технологический этос, связанный, например, с констатацией смерти мозга - относительно новой концепцией смерти, которая востребована развитием трансплантологии, зачастую терпит здесь фиаско, нарушая обыденную кардиоцентрическую установку философско-религиозного сознания.
Он также бросает вызов естественной позиции обычного человека с присущей ей психологической установкой prima facie («на первый взгляд») – естественной человеческой реакцией отрицания смерти при взгляде пускай на поддерживаемое искусственным путем, но дышащее тело. И как сциентистски ориентированное сознание видит за смертью мозга смерть человека, точно так же религиозно мыслящий человек (или человек с обыденным неотрефлексированным восприятием) за продолжающейся жизнью сердца также может увидеть эту же жизнь. Традиционное восприятие смерти противостоит технологическому как более либеральному, игнорирующему фундированные в религиозном опыте индивидуальные смысловые константы. В то же время для существующего технологического этоса, сопровождающего развитие органного донорства, характерна ценностная дивергенция. Во главе угла могут оказаться совершенно разные ценности: либо баланс прав донора и реципиента, с устойчивым соблюдением права мертвого донора, либо, в либеральном ключе, – максимально выраженное право донора на распоряжение собственным телом, с соответствующей возможностью осуществления органного донорства после эвтаназии (то есть от живого, но испытывающего страдания пациента, выражающего желание стать донором). В целом этика органного донорства в современном мире фундирована на сложной системе ценностей, вступающих в конфликт друг с другом и выстраивающих локальные культурно-специфичные системы норм и стандартов обращения с человеческим телом. Кроме того, ее формирование находится под влиянием либерализации этических нормативов, направленной на расширение пула донорства за счет диктата принципа автономии донора.
Д.Ю.: В законодательствах некоторых зарубежных стран существуют различные формы заблаговременного планирования медицинской помощи. Есть ли необходимость внедрения таких форм в российское законодательство?
Сергиенко С.К.: Безусловно, необходимость внедрения в нашей стране форм заблаговременного планирования медицинской помощи давно назрела. В настоящее время у нас есть единственная возможность выразить свое решение по поводу предлагаемого лечения – заполнить информированное согласие или отказ от лечения. Эта процедура является обязательной перед выполнением любого медицинского вмешательства. Информированное согласие или отказ – важный инструмент защиты личных прав пациента – права на жизнь, физическую и психическую неприкосновенность. Но возможности этого документа ограничены. Например, пациент в коме не может согласиться или отказаться от лечения, и решение за него принимают врачи. Не всегда выбор врачей совпадает с жизненными ценностями пациента, нередко лечение лишь продлевает мучительный процесс его ухода из жизни. Родственники пациента, если он не ребенок или не признанный недееспособным взрослый, не могут участвовать в принятии решения. В соответствии со статьей 150 Гражданского кодекса РФ жизнь и здоровье являются нематериальными благами, которые принадлежат человеку от рождения, нельзя никому передать свою жизнь, возможность пользования своим здоровьем. Это означает, что у взрослого дееспособного человека не может быть законного представителя, который бы принимал за него ответственные решения, если человек не может это делать сам. Во многих странах мира давно существует практика заблаговременного планирования медицинской помощи на случай развития угрожающего жизни состояния и невозможности выразить свою волю. Взрослый человек в любом возрасте, независимо от состояния здоровья, но будучи дееспособным, заранее оформляет юридический документ, назначающий доверенное лицо по медицинским вопросам. Человек может также составить медицинское завещание, в котором подробно оговорить мероприятия, которые нужно будет проводить и от проведения которых он заранее отказывается в случае близкого окончания жизни. Эти документы имеют юридическую силу и обязательны для исполнения. Идеальным вариантом принятия медицинских решений является совместное обсуждение медицинскими работниками, законными представителями, семьей пациента заранее оформленных заблаговременных распоряжений пациента. Нам необходимо приступить к разработке этой важнейшей формы защиты прав пациента.
Д.Ю.: Опирается ли медицинское сообщество при разработке стратегий взаимодействия с пациентами и принятия решений (в частности, в области трансплантологии органов) на какие-либо известные этические системы? Можно ли выделить модели таких взаимодействий?
Антипов А.В.: В области принятия решений, по моему мнению, не представляется возможным выделить одну-единственную этическую систему, которая бы позволяла дать гарантированный и «единственно верный» вариант. Это ограничение (невозможность дать «единственно верный» ответ) возникает вследствие принципиальной дилемматичности возникающих в области трансплантации органов коллизий, а в случае дилемм, как известно, все варианты решений несут в себе потенциальные риски. Если подходить с исключительно этических позиций, то можно отметить, что основными противодействующими этическими моделями в современности являются деонтология и утилитаризм. Деонтологическая модель выстраивается на обосновании долга, то есть такого действия, которое с необходимостью должно выполняться. Однако возникает закономерный вопрос: возможно ли вменить в долженствование требование быть донором? Ответ скорее отрицательный. Утилитаризм же в самом известном и распространенном варианте исходит из того, что результат действия или поступка должен служить максимизации блага для максимального числа людей. Однако необходимо отметить, что как деонтологическая модель вменения долженствования, так и утилитаристское обоснование поиска способов максимизации блага сталкиваются с ограничениями и не могут быть применимы для каждого случая в трансплантологии. Происходит это вследствие того, что спасение и продолжение жизни в области трансплантологии в большинстве случаев связаны со смертью другого (если только мы не говорим о прижизненном донорстве). Поэтому происходит дополнение сложившихся и разрабатываемых этических систем биоэтическими принципами, которые конкретизируются в тех схемах, что используются в трансплантологии: например, презумпция согласия при трансплантации от живого донора или несогласия при посмертном донорстве и добровольное информированное согласие при трансплантации от живого донора.
Указанные этические системы могут быть использованы для разрешения этических проблем, возникающих в трансплантологии. Одним из примеров является проблема справедливого распределения органов и равного доступа к ним. Перед теми, кто занят в трансплантологии, стоят вопросы об очередности распределения органов и определении критериев, которые будут положены в основу такого распределения. При этом это вопрос не только и не столько технический и касающийся, например, совместимости донора и реципиента, а именно этический, поскольку затрагивает вопросы идентичности, уязвимости, равенства и справедливости.
Д.Ю.: Существуют ли в России какие-либо уникальные социальные, культурные, исторические и экономические факторы, препятствующие (или наоборот – способствующие) развитию органного донорства?
Антипов А.В.: В России богатая история трансплантологии как в виде практики, так и в виде литературного и гуманитарного осмысления. Говорить о том, что в России сложились какие-либо препятствующие факторы для развития донорства органов, как мне кажется, является не совсем продуктивным: технология развивается, с ее помощью спасают жизни. В данном случае сложности, с которыми сталкивается распространение практики донорства органов, не являются исключительно российскими. При этом такие сложности могут быть как технического (наличие профессиональной команды трансплантологов и оборудованного медицинского центра), так и мировоззренческого характера, поскольку для человека может быть достаточно сложным лишиться части своего тела как при жизни, так и после смерти. Это нуждается в объяснении и прояснении того, что технология трансплантации органов направлена именно на спасение жизней.
Д.Ю.: Насколько развита на данный момент в России и в мире ксенотрансплантация (трансплантация органов и тканей от одного биологического вида другому)? Есть ли будущее у такой практики? Можно ли ее считать более этичной, нежели трансплантацию органов и тканей человека?
Антипов А.В.: Ткани других живых существ используются довольно давно в различных областях трансплантологии. Несмотря на то, что рынок таких трансплантаций и использования вообще растет, зачастую высказываются мнения, что ксенотрансплантация, с одной стороны, не оправдывает вложений, а с другой — несет в себе дополнительные риски, связанные с использованием органов и тканей организмов разных видов (отторжение, перенос вирусов). При этом вопрос об этичности ксенотрансплантации тоже довольно сложен: в соответствии с распространенным какое-то время назад идеалом, человек является «венцом творения», что, по сути, оправдывало во многом потребительское отношение к природе. Однако современность это положение меняет, что приводит к появлению дискурса озабоченности экологией и ответственного отношения к другим видам, живущим на Земле. В этом свете мне кажется, что, наоборот, трансплантацию органов от человека можно считать более этичной, чем ксенотрансплантацию, поскольку используются механизмы добровольного информированного согласия для осознанного принятия сопутствующего риска, а также дар органа и дар жизни может быть совершен намеренно донором-человеком.
Д.Ю.: В исследовании Вы упоминаете модель коммерческого донорства, когда органы могут свободно покупаться, подобно другим товарам, а также говорите о том, что интерес к подобного рода донорству растет несмотря на нелегитимность данной практики для большинства стран мира. Как Вы считаете, может ли платное донорство способствовать сокращению органного дефицита по всему миру?
Попов С.В.: Этически сомнительный характер платного донорства и его запрет со стороны ВОЗ и других международных организаций позволяют предположить, что в ближайшее время подобные системы не будут полномасштабно использоваться и не смогут решить проблему глобального дефицита органов (хотя, повторимся, интерес к обсуждению коммерческого донорства постоянно растет, в частности, об этом свидетельствует лавинообразный рост статей на эту тему в известной базе медицинских данных PubMed). В настоящее время легитимное платное донорство развивается в Иране, но оно существует в жестких юридических рамках и в условиях усиленного контроля со стороны государства. В частности, в Иране запрещено донорство иностранцам. Что касается ближайших перспектив решения проблемы органного донорства: сократить дефицит органов могут помочь перспективные трансплантационные технологии, улучшающие распределение органов, условия их транспортировки, а также повышающие количество органов, доступных для пересадки. Подобными технологиями могут со временем стать ксенотрансплантация, биопечать органов, продвинутые средства транспортировки, ИИ и цифровые технологии. Однако не стоит забывать, что новые технологические решения также будут сопряжены с новыми этическими и антропологическими проблемами.
Д.Ю.: Как Вы думаете, каким образом технологии, улучшающие распределение существующих донорских органов, и технологии, способствующие появлению новых возможностей в органном донорстве, такие как ксенотрансплантация и выращивание органов, смогут изменить существующие трансплантационные системы?
Попов С.В.: Расширение количества органов, получаемых без доноров, а также внедрение лучших практик, направленных на обращение с имеющимися органами, безусловно, поспособствуют сокращению числа людей, находящихся в списках ожидания. При этом ксенотрансплантация, печать органов и другие практики, когда они будут достаточно развиты, вероятно, переформатируют существующие трансплантационные системы таким образом, что, вероятнее всего, некоммерческое донорство будет заменено коммерческим. Органы, возможно, будут покупать как товары, как сейчас покупают гаджеты или любые другие технологические инновации, если только не будет придумана система бесплатного распределения органов, подобная существующей. Органы будут поступать вне зависимости от наличия доноров; безусловно, речь будет идти о новом рынке органов. Подобное переформатирование может как позитивно, так и негативно сказаться на потенциальных реципиентах, так как не у всех может оказаться достаточно средств на покупку органов из-за дороговизны их создания. И в этом отношении, безусловно, актуализируется вопрос о том, как обеспечить защиту интересов как можно большего числа людей.
Д.Ю.: Насколько нам известно, Русская православная церковь не препятствует трансплантации и донорству органов — об этом говорится в документе «Основы социальной концепции РПЦ», где даже посмертное донорство признаётся актом любви и сострадания, выходящим за рамки земной жизни; схожую позицию занимает и Римская католическая церковь. Так ли обстоит дело с другими религиями?
Курганова И.Г.: Сегодня почти все традиционные религиозные конфессии положительно оценивают трансплантацию и органное донорство, подчеркивая их гуманистический характер. Ислам поддержал развитие трансплантологии. Совет Исламской академии правоведения в 1988 г. на 4-й сессии в Джидде (Саудовская Аравия) принял Постановление №26 (¼), которое позволило забор органов после смерти мозга и дальнейшую трансплантацию при соблюдении определённых условий и норм шариата. Разрешается трансплантация «трупного органа» в том случае, если от этого зависит жизнь или одна из жизненно важных функций организма пациента. Обязательным является согласие донора при жизни либо его родственников после его смерти. В случае невозможности установить личность умершего, согласие может дать полномочный глава мусульман.
На российском просветительском ресурсе umma.ru говорится, что трансплантация органов человека человеку как способ продления жизни должен использоваться до того времени, пока не станет возможным искусственное выращивание органов. Акцент также делается на милосердии и сострадании.
Иудаизм разрешает пересадку органов в том случае, если идёт речь о спасении жизни. Для процедуры трансплантации необходимо согласие донора при жизни и отсутствие возражений со стороны родственников. Ортодоксальные иудеи могут отказаться от пересадки органов, если не предусмотрено освящение процедуры раввином. Существует большое число протестантских деноминаций. В целом, с точки зрения протестантских церквей, переливание крови и органное донорство являются социально значимыми поступками, заслуживающими одобрения. Продажа органов категорически осуждается, рассматривается в качестве морально неприемлемой.
В буддизме органное донорство не отвергается, но оговаривается, что оно возможно только от живого донора: пока человек жив и находится в сознании, он может пожертвовать ближнему, например, почку. Отсутствие официального одобрения на забор органов для трансплантации от умершего человека лежит в области сакральной прагматики посмертного состояния.
Д.Ю.: Возможно ли построение диалога между представителями медицинских и религиозных сообществ в случае разногласий по вопросам трансплантации и донорства органов? Если да, то как должен происходить такой процесс?
Курганова И.Г.: Существуют два основных уровня функционирования религии в обществе: это уровень религии как социального института и уровень религиозной веры индивида. Если на первом уровне большинство религиозных конфессий сформировали легитимистские позиции в поддержку трансплантологии, то на втором установить взаимодействие представителей медицины и верующих потенциальных участников программ органного донорства намного сложнее. Религиозная философия даёт широчайший диапазон для личного творчества верующего в поисках ответов на волнующие вопросы, осложнения вносят и распространённые в той или иной среде обыденные убеждения о смерти и умирании, о должных либо недопустимых действиях с телом умершего. Поэтому для распространения позитивного образа трансплантологии недостаточно простого вынесения официальных легитимистских позиций от имени конфессии. Не менее важно, чтобы священнослужители были подготовлены для общения с потенциальными донорами либо реципиентами по вопросам органного донорства, а врачи, в свою очередь, принимали в расчёт весь диапазон сомнений, уходящих в религиозные убеждения. И немаловажную роль в построении успешного взаимодействия медицины и религии играет просветительская деятельность внутри религиозных сообществ.
Д.Ю.: Можно проследить, что некоторые религии в последнее время всё чаще отходят от безусловной сакрализации тела, обращая при этом особое внимание на значимость концепта «дар жизни». Почему так происходит?
Курганова И.Г.: В современном постсекулярном мире религия для того, чтобы укрепить свои позиции в обществе, расширить возможности диалога с научным сообществом, сохранить контакт с паствой и привлечь новых верующих, зачастую вынуждена идти на компромисс с наукой и новыми технологиями. И в процессе подобной адаптации вопросы сакральности часто отходят на второй план, наиболее же востребованными обществом оказываются религиозные этические позиции. В рассматриваемом контексте трансплантологии это прежде всего любовь, милосердие, жертвование и формируемый на их основе концепт «дара жизни».
*Интервью подготовлено при финансовой поддержке РНФ, грант № 23-18-00400.
**См.: World Transplant Games Federation. URl: https://wtgf.org/about-us/
***Truog R.D. Consent for organ donation – balancing conflicting ethical obligations // The New England Journal of Medicine. 2008. Vol. 358 (12). P. 1209–1211.