«Под историей – память и забвение.
Под памятью и забвением – жизнь.
Созидать жизнь – это другая история.
Не имеющая конца».
(Поль Рикёр)
В своем фундаментальном труде «Память, история, забвение» (2000) Поль Рикёр с позиции феноменологической герменевтики анализирует проблемы истории в связи с присущими человеческой субъективности явлениями памяти. В рамках феноменологического анализа, он сосредотачивается на изучении правильной и неправильной естественной памяти. С точки зрения патологии, Рикёр избирает подход, оперирующий клиническими категориями, обращаясь, главным образом, к психоанализу и ряду работ Фрейда, посвященных механизму памяти.
Патолого-терапевтический уровень – это место, в котором Рикёр размещает раненую или больную память, связывая таковую с категорий травмы. Затруднение, которое он пытается разрешить, обращаясь к двум очеркам Фрейда «Воспоминание, повторение, проработка» (1914) и «Скорбь и меланхолия» (1915), связано с тем, в какой мере патология памяти включена в изучение деятельности памяти [1, c. 104]. Сам Фрейд в качестве главного затруднения перед интерпретацией на пути вызова травматического воспоминания видит навязчивое повторение, со свойственным ему замещением воспоминания и приписываемое сопротивлению вытесненного. Воспроизведение забытого факта осуществляется не в форме воспоминания, а в форме действия: оно повторяется без явного осознания, что именно повторяется. Для Рикёра важно проследить связь между навязчивым стремлением к повторению и сопротивлением, а также процесс замещения воспоминания этим удвоенным феноменом.
Предложения Фрейда по преодолению данного препятствия сводятся к толерантности аналитика по отношению к повторениям, возникающим под прикрытием переноса, и нахождению мужества пациента сосредоточиться на своих болезненных проявлениях, увидеть в болезни часть себя, дабы черпать из нее факты, имеющие значение для дальнейшей жизни, в поисках подлинного отношения к своему прошлому [3]. Область, создаваемая переносом, видится Рикёру как «арена, где навязчивому стремлению позволяется проявлять себя в квазитотальной свободе, поскольку патогенным силам субъекта представляется возможным открыто заявлять о себе» [1, c. 106].
Далее, внимание Рикёра в этом столь ценном для него очерке Фрейда, сосредотачивается на проработке(Durcharbeiten) – способе обращения аналитика и анализанта с сопротивлением. Это динамический процесс, предполагающий участие в нем пациента. Глагольная форма данного процесса позволяет говорить о высвобожденном воспоминании как о труде – «работе по воскрешению в памяти» [1, c. 106] против навязчивого влечения к повторению.
Затем, обращаясь к «Скорби и меланхолии», Рикёр указывает на особенность использования понятия скорби не сколько в понимании работы, сколько в прояснении феномена меланхолии. Два этих понятия «скорбь» и «меланхолия», а также соскальзывание первой во вторую, для Рикёра видятся фундаментом выстраивающихся рассуждений о патологии коллективной памяти и терапевтических перспективах. Схожесть обоих очерков Рикёр усматривает в замещении понятий: вместо воспоминания – действие, вместо скорби – меланхолия. После работы скорби Я обретает свободу, и «именно в этом отношении работу скорби можно сблизить с работой воспоминания» [1, c. 108]. Тогда как меланхолия в этой логике сближается с влечением к повторению, Рикёр резюмирует: «работа скорби есть цена работы воспоминания; однако работа воспоминания – это прибыль от работы скорби» [1, c. 108]. Клинический же вывод Фрейда звучит следующим образом: время скорби имеет прямое отношение к терпению, к которому призывает психоаналитический подход, когда речь идет о переходе от повторения к воспоминанию, требующему времени скорби [2].
Возвращаясь вновь к вопросу о возможности перенесения категории патологии в проблематику коллективной памяти и истории, Рикёр избирает два направления разворачивания мысли: от Фрейда и от феноменологии раненой памяти.
Отталкиваясь от идей Фрейда, нельзя не отметить его, схожие с Рикёром, экстраполяции в работах «Тотем и табу», «Моисей и монотеизм», «Будущее одной иллюзии», «Недовольство культурой», относящие к иному исторической ситуации: «именно двухполюсная структура личной идентичности и идентичности общностной оправдывает распространение фрейдовского анализа скорби на травматизм коллективной идентичности» [1, c. 116]. Это выводит на уровень раненой коллективной памяти. Согласно этой логике, утраченный объект воплощается в трактовке утрат власти, территории, населения, государства, проживании скорби от выражения печали до примирения с утратой. Так частное переплетается с публичным. Таким образом, понятие больной исторической памяти у Рикёра находит свое представление в двуполярной структуре форм скорбного поведения.
Рассуждая на уровне фундаментальной структуры коллективного существования, Рикёр говорит о том, что превозносимые нами события зачастую, по существу, могут являться актами насилия. [1, c. 117]. Так, в архивах коллективной памяти происходит накопление символических ран, нуждающихся в исцелении. Сообразно идеям Фрейда, избыточность и недостаточность памяти может быть истолкована через влечение к повторению (настоящее примиряется с прошлым) и сопротивлению соответственно, подчиняясь трудной работе воскрешения в памяти. Рикёр также добавляет, что «память-повторение сопротивляется критике, а память-воспоминание и есть по сути критическая память» [1, c. 117].
Достаточно любопытно выглядит предположение Рикёра о том, что различие работы скорби и работы воспоминания обретает полноту смысла именно в отношении коллективной (раны национальной любви), нежели индивидуальной памяти. Раненая память существует в связке с утратой, но что ей недоступно – так это отказ от нагрузок, через которые либидо удерживает утраченный объект, «поскольку утрата не была полностью интериоризирована» [1, c. 117]. Но подчинение опыту реальности, необходимое для работы скорби – составная часть работы воспоминания. И это подтверждает ранее высказанную мысль Рикёра об обмене значением между работой воспоминания и работой скорби.
Альянс аналитика и анализанта осуществляется по мысли Фрейда при взаимодействии активной и пассивной стороны памяти. В этой логике, работа припоминания, работа скорби сопровождает рефлексию об ослаблении памяти. Переживая расстройства, мы одновременно несем ответственность за них. Злоупотребления памятью могут возникать как перверсивные изменения процесса проработки, где скорбь связана с вспоминанием [1, c. 118].
Итак, тот феномен задержанной памяти, который исследовался в рассмотренных выше очерках Фрейда, представляет собой память, подверженную забвению. Подмена воспоминания повторением – тот факт, с констатации которого и начинает свое рассуждение Фрейд. Забывание само по себе – это результат принуждения к повторению, препятствующее осознанию прошлого травматического события. Травма продолжает свое существование, но особым образом: «на ее месте возникают феномены замещения, симптомы, разными способами маскирующие возвращение вытесненного» [1, c. 615]. Тем не менее, особые обстоятельства могут вновь актуализировать забытие и утраченные воспоминания – ничего не забывается. И Фрейд был твердо убежден, что пережитое прошлое неразрушимо, ибо бессознательное пребывает вне времени, вне времени сознания. Такое представление о невозможности окончательного забвения, сближает Фрейда, например с Анри Бергсоном. Подтверждение этому обнаруживается в «Психопатологии обыденной жизни» и «Толковании сновидений».
В самом деле, интересно рассмотреть «Психопатологию обыденной жизни» с точки зрения феномена забвения. Забывание имен через сложное замещение, обусловленное бессознательными желаниями, покрывающие воспоминания, воспоминания-экраны (между детскими впечатлениями и уверенными рассказами о них) как череда ложных воспоминаний, вводящих нас самих в заблуждение, забывание пережитого, забывание намерений, равнозначное умолчанию, избирательному упущению рассматривается Фрейдом как проявление защиты бессознательного [4]. Так, например, забывание намерений может указывать на стратегические возможности желания в его отношении с другим.
Проработка, как работа припоминания, неразрывно связана с работой скорби, благодаря которой возможно отделение от утраченных объектов. Такое включение утраты в опыт припоминания значительно: «то, что несет в себе угрозу и не может быть выражено в той же понятийной системе, что влечение и повторение, – это подверженность меланхолии» [1, c. 617]. Так в клинической картине неврозов переноса происходит объединение замещенных форм симптома и самоуничижение в меланхолии, избыток возврата и пустота, связанная с чувством утраты собственного Я. Мыслить в логике влечений – это мыслить об утраченном объекте.
Таким образом, опираясь на фундаментальные психоаналитические идеи, Рикёр продемонстрировал их продуктивность для рассмотрения феномена травматизма коллективной памяти. Преодолевая своеобразную навязчивую «тиранию» образов минувшего, он предложил опираться на ресурс припоминания, находящегося в тесном альянсе с освобождающей работой скорби. Именно союз припоминания и скорби оказывается, в его понимании, надежной панацеей устранения травм коллективной памяти, которая по своему эффекту радикально полярна угнетающему давлению настойчивого воспоминания и меланхолии.
Библиографический список:
1. Рикёр П. Память, история, забвение. — М.: Изд-во гуманитарной литературы, 2004. — 728 с.
2. Фрейд З. Cкорбь и меланхолия. // Собрание сочинений в 26 томах. Т. 13. Статьи по метапсихологии. Т. 14. Статьи по метапсихологии 2. — СПб.: Восточно-Европейский институт Психоанализа, 2020. — С. 171—189.
3. Фрейд З. Воспоминание, повторение, проработка. // Сочинения по технике лечения. — М.: ООО «Фирма СТД», 2008 — С. 205-215.
4. Фрейд З. Психопатология обыденной жизни. // Собрание сочинений в 26 томах. Т. 8 — СПб.: Восточно-Европейский институт Психоанализа, 2018. — 368 с.