Анатолий Гречин
Тайна последних лет жизни Андрея Белого
Предыдущие главы
Глава 30. «Москва». «Москва под ударом»
В Москве, дома, во всех внешних проявлениях жизни, все потянулось обычным, заведенным порядком, своим чередом.
По прежнему, по воскресеньям пилили дрова врач и бухгалтер, но здесь, на Плющихе, Борис Николаевич предпочитал колке дров отгребать снег во дворике от подвальных окон. Ему это занятие всегда напоминало деревню: Демьяново, где проходили его детские годы; Дедово ("Моя литературная родина" - Андрей Белый), семью Соловьевых, свое первое вступление в поэзию.
Из Германии в эти годы приходили невеселые вести. Зарождавшийся фашизм начал преследовать антропософов. В 1933 году нацистами был наложен запрет на сочинения доктора Штейнера.
В эти годы Борис Николаевич закончил, начатую в двадцатые годы историческую эпопею «Москва», в которую вошли романы «Московский чудак» и «Москва под ударом»; написал романы «Крещеный китаец» и «Маски»; мемуары «На рубеже двух столетий»; много статей; работал над мемуарами «Начало века», «Между двух революций».
Газета «Правда» вскоре написала о нем: «Являясь крупнейшим представителем буржуазной культуры и идеалистического мышления, Андрей Белый за последнее время искренне стремился усвоить идеи эпохи социалистического строительства. Поворот широчайших кругов старой интеллигенции к Советской власти захватил и Андрея Белого. В конце 1932 года он выступил на пленуме оргкомитета Союза советских писателей с заявлением о готовности поставить свое творчество на службу социализму».
Да, в 1932 он вполне еще мог обещать что-то сделать, он еще полон жизненных и творческих сил. При его знаниях, трудоспособности, любви к писательскому труду и даровании он мог бы создать новые, достойные своего времени произведения.
А эта маленькая заметка в газете «Правда», если разобрать ее с точки зрения, удаленной на расстояние более половины столетия, то она могла бы разрастись в реферат, не относящийся к Белому.
Фото с ресурса паствью, 1982 год. Улица Бурденко (Долгий переулок). Слева Дом Палибина, д.23, следующий Плющиха 53/25.
Две стрелки - окна комнаты квартиры №1, в которой жили Борис Николаевич (Андрей Белый) и Клавдия Николаевна. Решетки на окнах появились в 70-х.
Однажды осенью Белый, не одевая пальто, вышел к воротам и обращаясь к людям, воззвал:
- Я прошу вас, отойдите от окна! Вы шумите, вы мешаете мне работать, Поймите, я здесь работаю, здесь мое рабочее место. Прошу вас, отойдите!
Очередь, недоумевая, замолкла, все смотрели на него в упор, никто с места не сдвинулся.
Как видно, Белый, все же, не совсем ясно представлял себе, к кому он обращается. Но к чести его надо сказать, что он тут же понял тщету своего обращения и, отвернувшись, ушел.
А свара в очереди, прерванная его появлением, возобновилась на ранее достигнутом уровне. На слабенький голос одной из женщин, спросившей «кто же это такой?» – при этом она указала рукой в сторону уходящего Белого, - какой-то невзрачный мужичонко, затертый в женской толпе, безапелляционно заметил: «Должно, псих какой-то».
А какое иное Белый мог произвести впечатление на этих людей? Высокий человек с ореолом седых волос, без пальто и без шапки, тогда как все были одет по зимнему; да еще – как говаривал Брюсов – «со взором горящим» - обращался с просьбой отойти от окон, то есть, выйти, выйти, что ли, из очереди? Это, по мнению каждого, было явно нелепо.
Но толпа толпой, а не произвел ли А.Белый ранее такого же впечатления на комментаторов его характера: «Должно, истерик!»
Глава 32. О символизме
В начале тридцатых годов Белый стал еще менее разговорчив, даже с Анной Алексеевной сократил разговоры. У него появился утомленный, несколько озабоченный вид. Причиной тому могли быть, как казалось, заботы по изданию книг, но ведь такие заботы существовали и ранее. Причиной, скорее всего, были надвинувшиеся на всю страну тяжелые времена. «Над многоверхой Москвой неслись тучи».
Как уже отмечалось, нервозности у Белого не проявлялось, но это не означает, что он был человеком инертным, бесчувственным, и не мог возмущаться, в пределах благородного негодования, заслуживающими того обстоятельствами. Такие случаи были.
Прежде всего Белый выражал недовольство статьями современных ему «литераторов» и их выступлениями. К таковым относились и лекции профессора Бархина о Лермонтове, которую профессор читал в те годы в Московском педагогическом институте иностранных языков, здесь же, в двух шагах от Плющихи, в Трубецком переулке.
Чтобы впоследствии «нести знания в массы», лекции конспектировали каждый год сотни студентов на трех факультетах, и потому ее можно воспроизвести почти со стенографической точностью. А воспроизвести ее нужно: ныне это уникальный шедевр, отражающий состояние российской словесности в тридцатые годы, документ, сохранивший атмосферу тупого мышления адекватной эпохи, в которой доживал свой короткий век Андрей Белый. На примере о Лермонтове наглядней всего можно увидеть все то, что остается непонятым.
Определив Лермонтова как прямого предшественника символизма и выразителя идеологии эксплуататорских классов, профессор, с высоты своей кафедры не оставлял от его творчества камня на камне: «Это отпрыск дворянского рода недостоин находиться в ряду с другими поэтами. Если Пушкина мы еще можем считать поэтом, несмотря на его классовую принадлежность, то от Лермонтова должны отказаться совсем. Это выразитель оголтелой дворянской идеологии. Возьмем, например, стихотворение Эм-Ю Лермонтова «Когда волнуется желтеющая нива…» Не говоря уже о том, что здесь изображено неизвестно какое время года (если нива желтеет, то лес не может быть свежим; если слива малиновая, то ландышей не бывает!»), здесь ясно видна эксплуататорская сущность поэта-крепостника-помещика: «ландыш, приветливо кивающий головой»! Крепостнику Эм-Ю-Лермонтову надо, чтобы ландыш, как бесправный раб самодержавного строя, кивал перед ним головой, а если раб не будет приветлив, не снимет перед барином шапку, то в зубы ему Эм-Ю-Лермонтов дать норовит! Да и что это за переводчик, кто он такой? Какой-то поручик Тенгинского полка! Возьмем стихотворение «Сосна», перевод из Генриха Гейне. У того сосна, в немецком языке мужского рода, пальма – женского. Под влияние женского рода слова «сосна» в русском языке, решительно меняется вся семантика стихотворения. Солдафон Лермонтов испортил прекрасное произведение Гейне!»
Спустя тридцать лет, люди, родившиеся в те годы, когда бесчинствовала эта профессура, не хотели верить тому, как расценивалось творчество Лермонтова. «Что вы!» - говорили они, - «ведь это (имеется в виду «профессура») были знающие люди!»
Впоследствии оказалось возможным изменять свои взгляды, сперва через пятнадцать лет на Эм-Ю-Лермонтова, затем,- уже полвека спустя - на Эн-Гумилева. А ведь Бэ-Эн Бугаев, все же, «был советским писателем» по словам советской газеты. Однако, Белый не получил настоящего признания от советской элиты.
Еще много надо написать диссертаций о символизме и о творчестве Белого. А о «знающих людях» за четыреста лет до М.Ю.Лермонтова, как видно, по чистой случайности, некой Эн-Макиавелли заметил: "Знающие люди порицают это. Тогда их напрасно считают знающими".
Глава 33. Вторая нить повествования
Втора нить повествования означает, увы, приближение конца. Сплетение нитей вызывает обрыв первой нити. Вторая нить образовалась ради совершения зла.
В двадцатые годы многим казалось, что в новом обществе сами собой пропадут отрицательные персонажи из прошлого – Скотинины, Дикие, Кабанихи, Чичиковы, Хлестаковы, Шейлоки, Тартюфчики. А оказалось, что уничтожились Чацкий, Ростовы, Болконские, Атосы-Портосы, а Шейлоки и прочие, при том еще более худшие, чем самые скверные литературные типы, все здесь в «новом обществе», не только остались, но и размножаются со скоростью распространения вируса.
Современницей их и одного поля с ними ядовитою ягодой созревала и попадья – самое ужасное социальное явление жизни, расцвет зла и всяческой подлости. Попадья постепенно усвоила какие дарованы ей привилегии, затем – какие у нее есть возможности, затем и каким путями что делалось.
Ее старший сын, как и предполагалось, продвинулся на высокий пост в Цетросоюзе и вскоре получил длительную командировку в Америку. Поехал он туда со своей спутницей-распутницей, а та прослушала там, без знания языка, двухнедельный курс куроводства, после чего снисходительные ко всему американцы показали ей живую курицу и инкубатор и выдали блестящий диплом с изображением индейца с томагавком и в перьях на фоне Ниагарского водопада. Возвратившись в Москву, она оказалась единственным дипломированным специалистом по разведению кур, хотя значительно более умелых специалистов в России, в те годы, еще было множество, в каждом крестьянском дворе.
В Москве высококвалифицированные специалисты получили для жилья особняк на Покровке, в Лялином переулке, построенном, как говорили, под руководством знаменитого архитектора М.Ф.Казакова. А попадья за время отсутствия сына лишилась квартиры в доме 53, на Плющихе, принадлежавшем заводу, так как никаких прав у нее на эту квартиру не имелось, а помочь ей из заокеанской Америки бывший директор завода оказался бессилен. С Бродвея он присылал попадье только носовые платочки, ценой в один цент, приобретенные в нью-йоркском небоскребе Вулворт-билдинг, где любая вещь стоила один, два или три цента. Но платочки, хотя на них и молились, ничем помочь не могли. Ей пришлось из дома 53 убираться, и теперь она жила на Арбате, во дворе на углу Калошина переулка, временно занимая служебную комнату родильного дома имени академика Сеченова, куда ей пришлось, ради жилья, поступить санитаркой.
По ночам она, лежа в постели, когда не дежурила, и, страдая от подлых мыслей бессонницей, постепенно продумала четыре гнуснейших тезиса.
Первый: «Когда я захочу вечером к этой Анне, у нее за стенкой музыка, топанье. Говорит, исполняют какого-то Шумина, Шубина, Шопена. Все немцы, видать».
Второй: «Догадлива я! Там живут сектанты какие-то. Баптисты видать, а можа хлысты».
Третий: «С баптистами и с хлыстами надо кончать. К ногтю их. Как класс ликвидировать. Теперь у нас коммунизм. Сам-то, писарь-то волостной, деньги, небось, совковой лопатой гребет! А тут одни помои таскаешь!»
Четвертый: «В райком, в райком надо…»
«А за это потребую, чтобы мне дали квартиру. По-тре-бу-ю!»
Так было задумано тупой и подлой Хавроньей уничтожить крупнейшего писателя нашего века. И это ей удалось. Не все, что творилось тогда, - творилось по указанию свыше. Сила мерзости была, есть и будет в ее единении. Так она получила просторную двухкомнатную квартиру в только что возведенном доме среди новостроек «Мосстроя» на Малых Кочках, вблизи Усачёвки.
Никто ничего не узнал за что была попадье предоставлена эта квартира в виде награды, где и что было сказано, кем и как было сделано, все сделалось шито-крыто, без видимой спешки. Гнусность этих приемов вскрывается полвека спустя, а что из того?
Глава 34. После «того»
После «того» одна только «Катенька» долго не могла успокоиться. Правда, мистика со зловещим посещением почти, - а лучше сказать – совсем ее не касалась. Ну, зашли, в полночь, двое – так они сразу же прошли в центральную комнату; ну, спросил один: «а в других комнатах зекать не будем?», так ведь второй, без сомнения, главный ответил : «нет, там все в порядке»; ну, выслали бедную Е.Н.Кезельман в Лебедянь, но ведь Клодю-то ничего не коснулось? (Клавдия Николаевна была арестована, но её относительно быстро выпустили).
- Аня, как это плохо, что Борис Николаевич принял все события так близко к сердцу, расстроился и уже никак оправиться от удара не мог! Но почему в газете назвали нас «мракобесами», а Бориса Николаевича «ширмой»?
Автор статьи, как видно, хорошо представлял себе эту квартиру, хотя сам никогда в ней не бывал. Да, мрак в ней был, «беснование», согласно его пониманию было, «ширма», тёмнозелёная, в центральной комнате тоже была. Трудно было бы подобрать сочетание более точных подробностей.
Все, кого отнесли к антропософскому обществу, все же, перенесли этот нелегкий удар, по крайней мере, с внешним философским спокойствием. Но на «Катеньку» было жалко смотреть, как будто вся тяжесть удара пришлась на нее. Она причисляла себя к антропософам, хотя давно уже никак не могла б принимать равное со всеми участие. Ей не нравилось принадлежность к «мракобесам», и это еще долго ее возмущало, пока она сама себе не нашла разъяснения.
- Аня, ну, а как же они могли написать в газете по другому? Они иначе не могут, иначе статью не напечатают.
Это было, поразительно, верно!
После разгрома антропософского «общества», состоящего , по моему мнению, из очень незначительного числа участников, и высылки Елены Николаевны Кезельман из Москвы, Клодя, естественно, желая морально поддержать родную сестру решила пожить некоторое время с нею, в Лебедяни, а поскольку Белый даже не мыслил остаться без Клоди, то и он проводил лето 1932 года вместе с ними на Дону, в Лебедяни. Там он начал писать третью часть мемуаров – «Между двух революций». О Белом и о своей сестре Клоде, Елена Николаевна написала воспоминания «Жизнь в Лебедяни летом 1932 года».
После «того», то есть, года через три после рассуждений Хавроньи, действий Хавроньи и получении квартиры Хавроньей, получил квартиру и крупнейший поэт и писатель.
Однако в новой квартире жить ему не пришлось. Он заболел в конце 1933 года, его увезли в больницу, а из больницы он уже не вернулся.
Борис Николаевич скончался 8 января 1934 года, на пятьдесят четвертом году жизни. Как мало, очень мало, прожил этот писатель, человек высочайшей культуры, не успев сделать все, что мог сделать для блага современного общества.
Медики констатировали – атеросклероз. С его лица сняли гипсовую маску, с руки с широкой ладонью – так же гипсовый слепок. Сфотографировали комнату в подвале, в которой он жил. В доме Писателей на Поварской, около Кудринской площади ,люди приходили проститься с крупнейшим писателем двадцатого века. Были здесь и Мейерхольд, и Эренбург, и Всеволод Иванов, и Алексей Толстой, Александр Федорович Гедике, и Михаил Никитович Тэриан, и Алексей Алексеевич Игнатьев, и Мариэтта Сергеевна Шагинян, и многие другие, жившие в те годы в Москве деятели искусства и литературы.
В новой квартире на Сивцевом Вражке теперь проживала одна только Клодя. Эвритмией под музыку она больше не занималась. Причиной тому была не кончина любимого, близкого ей человека, а скорее полнейший разгром московского антропософского общества.
Петр Николаевич тотчас поменял свою комнату на Плющихе на комнату в дому на углу Тверской и Козицкого, в той квартире, где жила его Величавая Дама. Возможно, там он нашел свое счастье.
Глава 35. Продолжение жизни
Что сказать о других персонажах этой безрадостной повести из жизни писателя?
О себе могу сказать, что резинщиком я, между прочим, не стал, а перешел из ФЗУ в среднюю школу, закончил ее в 1925 году.
И до 1941 года…
Впрочем, о своей судьбе надо было бы начинать отдельную повесть.
В московскую квартиру я наведывался редко, а Анна Андреевна, выйдя на пенсию, переехала на житье к своей родне, в Усть-Медведицу.
Остальные обитатели подвала продолжали жить там же.
Как-то, погожим, тихим солнечным днем, в середине июня 1941 года, выходя из вагона трамвая на своей остановке у дома 53 на Плющихе, я услышал, как вагоновожатый быстро-быстро бьет ногой по педали звонка: перед трамваем, на рельсах, остановилась грузовая машина, мешавшая трамваю подойти к остановке, а машине преградили дорогу ломовики, непрерывной цепочкой пересекавшей улицу от Долгого к 1-му Вражскому переулку, этому старинному гужевому пути через Москву «из татар в белорусы». В тихий солнечный день никому не подумалось, чтобы в этом обозе кто-то что-то подтягивал к границе с Германией.
Звонки возобновились, и я невольно взглянул на педаль – ноги вагоновожатого были обуты в аккуратных женских ботинках и в светлых чулках. Я взглянул на вагоновожатую – это была наша прежняя хозяйка квартиры во 2-ом Шибаевском переулке, нисколько не изменившаяся, как будто такая же молодая, как прежде, такая же цветущая. Она оглянулась через плечо на сходивших пассажиров, - я стоял на площадке, пропуская перед собой двух детишек с родителями, - увидела и узнала меня, хотя я , понятно, теперь был повыше ростом и поплотнее, чем прежде, она улыбнулась.
- Это ты? – вопросительно сказала она.
КОНЕЦ ПОВЕСТИ
Спасибо за визит! Не пожалейте лайк, если вам понравилось, мне будет очень приятно и полезно)
И подписывайтесь, пожалуйста, на мой канал