Анатолий Гречин
Тайна последних лет жизни Андрея Белого
Предыдущие главы
Глава 13. Борис Николаевич. Мистика.
Борис Николаевич (Андрей Белый) появился в квартире номер один сосем неожиданно. И что ни утверждали бы как сторонники, так и противники мистика, но только она послужила действительной причиной события.
Свыше десятка лет, но и после выхода в свет книги Штейнера «Тайная наука» 1910-го года, Борис Николаевич проявлял большой интерес к антропософии, придерживался символизма как литературного течения и даже возглавлял символизм; как поэта, его именовали мистиком. О том, что Борис Николаевич появится здесь, знала одна Клавдия Николаевна, так ведь и она-то как раз была причастна у упоминаемой мистике. Можно верить и можно не верить в могущество сверхъестественных сил, но здесь было ясно: сближению их способствовала исключительно мистика!
Вскоре, уже вполне реалистичным путем, узнал о его появлении муж, доктор Васильев, затем - мать, затем остальные обитатели подвала.
Борис Николаевич, знакомясь с каждым из них, мягко пожимал им руки своей широкой ладонью и молча, приветливо улыбался. Он был среднего роста, не худой, но и не очень полный, нормальной комплекции, с крупными чертами лица с ясным взором, большим лбом, седоватый – ему в это время было чуть больше сорока лет. Все признавали, что выражение лица Бориса Николаевича было «добрым», один только я, по своему юному возрасту еще не столкнувшийся в жизни с выражением «зла», счел его «равнодушным», и только спустя несколько лет осознал, что оно было, именно «добрым».
Если говорить, на чей портрет был похож Борис Николаевич, то он больше походил на свой собственный портрет, который сделал художник А.М.Герасимов. Герасимов хорошо передал на полотне его живые, блестящие глаза, насколько можно средствами живописи передать выражение глаз. Существует еще этюдный портрет работы К.С.Петрова-Водкина, сделанный в 1932-м году и хранящийся в Ереванском музее (Музей русского искусства) , но на этом этюдном портрете Борис Николаевич не только менее похож на себя, но и выглядит, как будто, моложе.
Быть может, таково было видение художника Петрова-Водкина, но во всяком случае в начале 20-х годов Борис Николаевич выглядел очень близким к тому, каким изобразил его художник Герасимов ( к сожалению я не смог найти в сети портрет, написанный А.М.Герасимовым).
Глава 14. «Вещей перемена»
В первый же день появления Бориса Николаевича в квартире номер один между Анной Алексеевной и ее дочерью, при отсутствии всех мужчин и Анны Андреевны, произошел разговор тет-а-тет. Мать и дочь стояли в кухне около остывшей плиты; откуда-то доносилась, будто аккомпанемент к разговору, музыка Оффенбаха из «Прекрасной Елены».
- Клодя! – сказала Анна Алексеевна с тревожной интонацией в голосе. А как же Петя?
- А что Петя – Петя? – отвечала дочь, при этом совсем не пренебрежительно, а даже, как будто бы, с уважением к мужу, и даже, как будто, задумчиво. – все равно, мама, мы….
Продолжение фразы ее затрудняло.
- Но ты понимаешь…- договорила она. - А Борис Николаевич… Она опять затруднялась в изложении мысли, и ее речь превратилась в ряд отрывочных фраз:
- … в таких ужасных условиях…в какой-то лачуге на Воробьевых горах… у грубой, необразованной бабы…
Дочь смотрела на лицо матери, привычное, доброе, родное, розовощекое, и, уловив в его выражении сочувствие и, едва заметное, понятное только чуткой, восприимчивой дочери, согласие с нею, произнесла, хоть негромко, но уже с полной решимостью:
- Я не знаю, мама, но его надо спасти…
Мать вздохнула и, откинув назад седовласую голову, с гордостью посмотрела на дочь, будто та совершила героический подвиг, свойственный русским женщинам минувшего века.
- Ах, Клодя! Ты приносишь в жертву всю свою жизнь!... Но ради того, чтобы спасти погибающего человека…- речь Анны Алексеевны также зазвучала отрывисто, - российского поэта и писателя.. Ах, Клодя!
И на этом короткий, с недомолвками, слегка напряженный и, при незнании темы, абсолютно непонятный никому, разговор был окончен. Но обе женщины прекрасно понимали друг друга.
А музыка «Прекрасной Елены» все еще продолжалась! Казалось, она вплелась в разговор, и отделить ее было бы теперь невозможно. Несомненно, она должны была отозваться в мыслях тех, кто в эти мгновения слышал.
Анна Алексеевна приняла благородную версию – спасти человека, быть может не совсем соответствующую действительному положению вещей, в особенности «вещей перемен», но Клавдию-то Николаевну принятие этой версии матерью мгновенно устроило. Мать нашла для себя объяснение «вещей перемене – щей перемене», как поется в оперетте Оффенбаха.
Клавдия Николаевна, возможно, могла и не думать о Прекрасной Елене, но, возможно, сравнила, что «щей перемена» происходит так же легко, быстро, гладко, как в оперетте, без каких-либо драматичных, тяжелых и неприятных коллизий.
Да, странно, странно… Не по-толстовски, не в традициях не то что бы дворянских, аристократических, а просто интеллигентских семей произошла перемена. Расстаться с хорошим и добрым, пусть даже разлюбившимся мужем – не это ли послужило Толстому, хотя б даже косвенно, сюжетом романа «Анна Каренина» и привело несчастную Анну к трагической гибели? А здесь – легко, быстро, гладко… И чем же еще объяснить, как участием очень сильных внутренних сил или, может быть, исключительно мистикой?
Быть может, переживания Клавдии Николаевны были значительными, серьезными и глубокими, быть может – нелегкими, и спустя тридцать лет в своих будущих мемуарах К.Н.Бугаева раскроет глубину своих чувств, или , по крайней мере, даст объяснение, какими руководствовалась мотивами в своих поступках, но тогда, в эти весенние дни двадцать первого года, никто в ее семье не заметил каких-либо её необычных, или даже заурядных «волнений». Ни слез, ни воздыханий – как гласила поговорка из минувшей эпохи, ничего этого не было, никаких треволнений, сомнений, угрызений, метаний, затаенной борьбы – ничего. А если что и таилось, то, значит, запрятанное так глубоко, что оставалось совсем незаметным.
Нет, без помощи сверхъестественных мистических сил справиться с тяжелыми душевными сдвигами было бы никак невозможно. Величайшей твердостью духа обладала эта миловидная женщина.
Глава 15. Продолжение мистики
Так же, без мистики необъяснимо дальнейшее: ну, пусть бы исчез Петр Николаевич и на его месте появился Борис Николаевич – это все было б понятно, такие вещи случаются и происходят без мистики. Но Петр Николаевич тут же вновь появился в квартире и, опять же, без каких-либо неприятных коллизий.
И здесь мистика, мистика, мистика! У кого-то другого ее могло бы не быть, но здесь она жила в волнах музыки, поэзии, любви, красоты, самой жизни!
Теперь, поселившись на Тверской, в доме на углу Козицкого, он стал часто приезжать сюда, на Плющиху, по утрам и по вечерам, и по-прежнему играл на рояле пьесы Шуберта, Шумана, Брамса для сопровождения музыкой ритмичных движений, способствующих развитию человеческой личности.
Так же, по-прежнему, доктор Васильев пилил дрова по воскресеньям в паре с университетским бухгалтером, и, после пилки, прохаживался по просторной кухне, посматривая на карманные часы, так же, бесцельно, крутил пружину часов и равнодушно вздыхал.
- Ах, какая, в общем, тоска!
Впрочем, когда жена (чья теперь?) уехала на лето на юг, в Крым, в Коктебель, а уехала она вместе с Борисом Николаевичем, доктор Васильев, один, без нее, жил здесь, в своей комнате, а тоску его развеивала высокая, стройная шатенка, с прекрасной прической, уложенной, без сомнения, в куаферском салоне, где-нибудь на Тверской, недалеко от Козицкого. Она была на редкость спокойная, молчаливая, медлительная, величавая женщина и , может быть, не менее красивая, чем «Клодя».
Клавдия Николаевна, вообще-то, была весьма миловидна, и, если уж дать похожий на нее чей-то женский портрет, в особенности, когда она возвратилась из Коктебеля в Москву, с крымским курортным настроением, в летнем воздушном платье и соломенной шляпке с цветочками, она больше всего походила на леди Винтер из цветного широкоэкранного французского фильма о трех мушкетерах, а французские кинематографисты, несравнимо с другими, удивительно удачно умеют подбирать на такие роли актрису.
Глава 16.Утро, день, вечер
Итак, Борис Николаевич (Андрей Белый) появился в подвальной квартире безо всяких коллизий. И сразу же течение жизни его приобрело постоянные, будто извечно существовавшие формы.
Если не принимать во внимание и, вообще, здесь не касаться многогранной и сложной, внутренней творческой работы писателя, заполненной сменой различных эмоций и мыслей, воспоминаниями о прошлом и поисками нового, то жизнь в подвале проходила для Бориса Николаевича спокойно, размеренно, пожалуй – однообразно.
По утрам Борис Николаевич завтракал в кухне, за маленьким, не очень удобным столом, где до него отбывал свою очередь шурин, так что второе место у этого столика обыкновенно оставалось свободным. Анна Алексеевна сидела в своей каморке с открытой дверью, находясь визави, и выходила оттуда только для того, чтобы подавать ему еду. Борис Николаевич ни с кем в квартире обычно не разговаривал, но Анна Алексеевна составляла небольшое исключение. С ней он вел разговоры, хотя кратко, немногословно, почти – можно сказать – суховато, никогда не горячась и не увлекаясь беседой, но, все же, постепенно рассказывал ей что-нибудь из своей прежней жизни.
В первые дни его появления за завтраком раздавалось – не сказать, чтобы часто – но изрядное количество раз – непривычное для обителей, но, как видно, весьма-весьма близкое, и, как казалось, даже любимое, нежное – «Ася, Ася!».
Ася – Анна Алексеевна Тургенева, внучатая племянница Ивана Сергеевича Тургенева, была первой женой Андрея Белого. Все о ней рассказано Белым в его мемуарах «Между двух революций». Брак этот распался в 1921-м году, и хотя А.А.Тургенева прожила долгую жизнь (1890-1966), Белый, как будто простившись с нею и с прошлым в эти двадцатые годы, в дальнейшем более не возвращался к беседам об «Асе».
Он рассказывал и об отце Н.В.Бугаеве, профессоре математики московского университета, скончавшемся в 1903-м году, в том год, когда Борис Николаевич, только что окончив математический факультет университета, познакомился с Александром Блоком; о первом своем сборнике стихов «Золото в лазури», вышедшем вскоре после знакомства с Блоком; о своем недовольстве этим сборником ранних стихов; о романе «Петербург», над переработкой которого трудился теперь и готовил к повторному изданию; и о том, как провел четыре предреволюционных года в насыщенной достопримечательностями Европе; о знакомстве своем с доктором Штейнером в его резиденции в Дорнахе, о его – Доктора Штейнера – чрезвычайном влиянии в западном обществе и о влиянии доктора Штейнера на него самого; о недавних впечатлениях от поездки по Южному берегу Крыма, о дворце графа М.С.Воронцова в Алупке, о даче в Гурзуфе генерала Раевского, о Бахчисарайском фонтане.
Но Борис Николаевич ничего не рассказывал о своих прежних сложных матримониальных делах, ни слова о Любови Дмитриевне Менделеевой, будто вовсе и не было в тех промелькнувших годах целой жизни, полной сложностей, переживаний, волнений, горя, тревог, встреч, разлук, радостей, надежд, пламенной дружбы, ссор, примирений, не было Петербурга, Шахматова, Мюнхена, Парижа, Берлина, Москвы, а главное, словно, не было любви к Любе, молодой и прекрасной женщине – к Любе - жене поэта и друга, жене Александра Блока…
О чем беседовал Борис Николаевич со своей новой супругой лучше всего ознакомиться по мемуарам самой К.Н.Бугаевой.
Книгу «Воспоминания об Андрее Белом» Клавдия Николаевна написала сразу после смерти Андрея Белого, но издана она была на русском языке лишь в 1981 г., в США. И хотя, экземпляр поступил в библиотечные фонды ИНИОН АН СССР, но без специального разрешения ознакомиться с книгой было невозможно. Лишь в 90-х, когда уже автора повести не стало, мне удалось ознакомиться с этой книгой. В этих мемуарах о личных беседах "на кухне" практически ничего нет, нет там также никакой «антисоветчины» из-за которой был ограничен доступ к этой книге.
На фотографии российское издание 2001 года.
А с моей матерью, с шурином, и с бывшим мужем жены он беседовал мало, как будто только из вежливости, по обычаям хорошего тона.
При первом знакомстве с Анной Андреевной Андрей Белый услышал от нее, что знала Сережу Городецкого еще до девятисотого года, немногословно и доброжелательно отозвался о Городецком, так как давно знал его по Петербургу, по совместному посещению «Ивановских сред».
«Ивановскими средами», как известно, называли встречи писателей, проходившие в Петербурге на квартире поэта и драматурга Вячеслава Иванова с 1905-го года ставшего одним из теоретиков символизма, как после 1910-го года теоретиком стал и Борис Николаевич.
Что касается Городецкого, то он впоследствии, как говорили, занялся составлением необходимых для спектаклей либретто балетов и опер Большого театра и, погубив свою юную и нежную музу, покорно последовал за бесплодными трафаретами современных ему литераторов, превратившись из человека несомненно с поэтическим даром в рифмоплета необходимого толка, другими словами – в ничто. Некоторых его современников, между прочим, нисколько не жаль, как жаль Городецкого, ибо они брались за перо, ничего не теряя, уже находясь в состоянии изначальной бездарности.
В дальнейшем Борис Николаевич пространно поговорил с Анной Андреевной едва ли не один единственный раз за все время жизни в этой квартире. Разговор у них зашел об афроамериканской певице Тэриан, гастролирующей в те годы в Москве.
Мать была близко знакома с семьей однофамильцев певицы, отнюдь не афроамериканцами, московскими Тэрианами, культурной интеллигентной фамилией, давшей обществу высококвалифицированного юриста, близкого к кругу знаменитого своим красноречием адвоката Ф.Н.Плевако, и четырех превосходных врачей, один из которых был в начале двадцатых годов ассистентом выдающегося хирурга, впоследствии академика Н.Н.Бурденко. А из молодых Тэрианов, один вошел в самый первый состав квартета имени Комитаса, а второй брал уроки фортепианной игры у известного композитора, профессора московской консерватории Александра Федоровича Гедике. И едва мать назвала имя Гедике, как на нее хлынул поток имен многочисленных участников общества «Свободной эстетики», которых прекрасно знал Белый. Общество было образовано московской интеллигенцией в 1907 году с целью сближения представителей всех видов искусства. В этом обществе, существовавшем до 1917 года, среди большого количества участников, состояли и некоторые, в той или иной степени известные Анне Андреевне люди, как К.Н.Игумнов, композитор Гречанинов, Игорь Грабарь, Алиса Коонен, писатели Бунин и Вересаев, поэты Брюсов, Сергей Соловьев, Н.Д.Бальмонт ; меценат, владелец имения Абрамцево – Мамонтов; тогда еще ничем и никому неизвестный Дмитрий Дмитриевич Плетнев; актер и руководитель Малого театра Сумбатов-Южин; актриса Смирнова.
Вместе с тем в беседах с Анной Андреевной Борис Николаевич быстро понял, что она, женщина образованная и воспитанная, никакого расположения ни к антропософии, ни к мистике не имеет. Возможно, что еще и почувствовав, что она, при всей своей вежливости и тактичности, не одобряет его волюнтаризма в расщеплении брака, как в случае с Любовью Дмитриевной Менделеевой и Александром Блоком, так и в случае с Клодей и бедным Петром Николаевичем, он не вдаваясь ни в какие рассуждения о штейнерианстве, принял в дальнейшем в обращении с нею тон мягкой корректности.
Анна Андреевна, хотя и была на пять лет моложе него, смотрела на него, как будто с каких-то высших позиций, свойственных более старшему, умудренному опытом, возрасту, не одобряя и даже мысленно порицая его и, вообще, всех мужчин, которые, по ее мнению, безжалостно разбивают сложившиеся семьи, тогда как есть множество одиноких женщин, девушек, вдов, вполне способных составить счастье мужчины. Тем не менее, она держала свои мнения при себе, не высказывая их никому, даже тетушке Ане. А вежливый тог Бориса Николаевича она приняла и возвратила ему в обращении с ним. На том и установились их отношения.
С Владимиром Николаевичем, участником гражданской войны, Борис Николаевич также побеседовал, - вернее, немного порасспросил о ходе одного из боев под Новочеркасском, где был ранен Владимир Николаевич, и, видя, что тот не разделяет увлеченности своей сестры антропософией, относился к нему так же, как к Анне Андреевне.
А с доктором Васильевым и вовсе поговорил разок-другой о пилке дров и о музыке Шуберта и в дальнейшем ограничился общими фразами о погоде, о здоровье, о газетных известиях вроде кратких суждений по поводу приезда выдающегося индийского писателя и общественного деятеля Рабиндраната Тагора в Москву. Да и когда ему было водить разговоры? Он полностью отдавался работе. И оттого, что он много работал над книгой, и, в особенности, оттого, что он в мыслях жил в прошлом и любил это прошлое, он и не водил разговоров на текущие темы, которые ему не только мешали. Мешали творить, сосредоточиться, перенестись в воспоминаниях в прошлое.
После завтрака Борис Николаевич обычно трудился над книгами. В эти годы он закончил, кроме переработанного «Петербурга», автобиографическую повесть «Котик Летаев» и приступил к эпопее «Москва»
В работе ему весьма эффективно помогла супруга. Он диктовал, Клавдия Николаевна писала под его диктовку. Она была ему верной, трудолюбивой помощницей. Без нее Андрей Белый не успел бы создать свои опусы.
Иногда его диктант прерывался по различным причинам бытового характера, по большей части совсем незначительным. Однако, на чем бы ни происходил перерыв, частенько внезапный, и сколько бы ни продолжался, Борис Николаевич всегда возобновлял свой диктант, не теряя не только излагаемой мысли, но и ее грамматической формы.
Случалось, что он, расхаживая по комнате, диктовал:
- Древнее представление было обернуто позднейшими представлениями: не Бог человека…
Раздавался звонок в дверь – приходила почтальонка; Борис Николаевич выйдя на кухню, открывал ей дверь черного хода; принимал письма в конвертах с марками немецкой воздушной почты «Дерулюфт», расписывался в получении заказной корреспонденции, благодарил почтальонку, защелкивал за ней дверь на замок; стоя в кухне, распечатывал и бегло прочитывал письма; и , как ни в чем не бывало, возвращался к диктовке.
-… а человек сотворил богов по образу своему и подобию.
Клавдия Николаевна знала эту его способность к агглютинации фразы и никогда не переспрашивала его, продолжая записывать.
В течение дня он, по мере необходимости, ездил в редакцию, в те годы еще существовавшего, недолговечного, руководимого им журнала с романтическим названием «Записки мечтателей», и по другим литературным делам. Много времени поглощали издательства. Однако, поскольку здесь не роман, а всего лишь мемуарная повесть, и в ней не должно быть попыток раскрытия внутренней творческой работы писателя, то, тем паче, не следует воссоздавать эпизоды всем известной учрежденческой сутолоки, впрочем достойной ядовитой, хотя и горькой, сатиры.
- Одно дело нахвостовывается на другое, одно дело оттирается другим, - обыкновенно говорил он дома жене, имея в виду свои заботы по службе.
Обед, вечерний чай, ужин проходил у него под тем же окном, похожим на угольный бункер, за маленьким столиком в кухне. Перед сном он выходил на прогулку.
- Клодя! - он обращался к жене с интонацией «мама». – Вот только сейчас был здесь зонтик, и его уже нет! Какая-то мистика!
Чтоб сказал доктор Штейнер, если б слышал соединение юмора с мистикой!
Впрочем, юмором Борис Николаевич пользовался относительно редко.
О том же зонтике он говорил иногда::
- Клодя, я не пойду гулять! С зонтиком. Я пойду гулять … без зонтика.
Глава 17. Вечерний променад
Конечно, Борис Николаевич любил эти прогулки и с зонтом при дождливой погоде, и без зонта, в ясный день.
Летом было приятно после продолжительной работы над книгой, над корректурой, над гранками, пройтись по скверу Девичьего поля, благоухающего цветущими липами. Можно было и постоять, любуясь цепочкой буденовских всадников, лавирующих между высоких дубов скромного здания будущей грандиозной военной академии имени Фрунзе. У слушателей академии проходил урок верховой езды. По этим тропинкам среди высоких дубов проезжал, так же, верхом на коне, В.И.Чапаев, «легендарный» комдив 25-й стрелковой дивизии, проходящий здесь обучение в 18-ом.
Можно было спускаться по 1-му Вражскому переулку к Москве-реке, мелководной, с заросшими травой берегами, еще не одетыми в гранит. Весной Борис Николаевич, как и все москвичи, ходил к реке смотреть ледоход и половодье, когда, как говорили, шел с верховьев «можайский» лед, с клочьями сена на нем и следами санных полозьев.
Любил Борис Николаевич пройти до усадьбы Льва Николаевича Толстого, здесь же, в Хамовниках, вблизи церкви Николая Чудотворца, в полуверсте от Плющихи, или до Новодевичьего монастыря.
Но больше всего привлекали его прогулки к Арбату, по Денежному переулку, на углу которого дом Рахманова, где прошло детство Бори, и до Никольского переулка, и к Собачьей Площадке, где он жил в предвоенные годы.
Арбат, Дом Рахманова (с башенкой). В настоящее время в доме размешается Музей-квартира Андрея Белого. Музей основан в 1993 году, однако официальное открытие экспозиции состоялось в сентябре 2000-го. В доме на углу Арбата и Денежного переулка Белый прожил первые двадцать шесть лет своей жизни с 1880 по 1906 годы.
Строительство дома на углу улиц Арбат, 55 и Денежного переулка, 32 началось в 1807 году. В 1810 году строение в два этажа было сдано под заселение.
Московский пожар 1812 года не причинил значительных повреждений зданию, хотя здесь, помимо огненной стихии, прошла маршем еще и конница Мюрата.
В 1877 году была проведена первая реконструкция строения. Дом дополнили третьим этажом и новой угловой башенкой на крыше.
Очередную реконструкцию здания провели уже в 1930 году, когда был надстроен дополнительный четвертый этаж. Информация и дополнительные подробности здесь - дом Рахманова
В начавшуюся зиму 1923 года Арбат по вечерам сиял огнями. В каждом доме по обе стороны улицы, в нижних этажах, сверкали витрины магазинов; извозчики мчались в своих легких санках по заснеженной улицу. А вокруг, по тротуарам, сновали, толпились, перемещались, куда-то спешили, московские жители, оживленные, довольные, радостные; раздавался веселый смех, голоса молодежи.
Это было хорошее время для восставшей из разрухи России. И для Москвы. На Арбате всюду пестрели афиши, в те годы они появлялись одна за другой, и многое надо было посмотреть и послушать: кинофильм «Робин Гуд», «Знак Зорро», «Нибелунги»; Персимфанс; музыкально трио – Шор, Эрлих и Крейн; Панаит Истрати, румынский писатель, посетивший Москву; Айседора Дункан, открывшая школу балерин-босоножек на Пречистинке, здесь же, недалеко от Арбата; струнный ансамбль имени армянского композитора Комитаса; немецкий гипнотизер Вольф Мессинг; американская певица Тэриан; выставка в музее Изящных Искусств на Волхонке по поводу только что обнаруженной в 1922 году гробницы Тутанхамона, фараона XVIII династии; иллюзионист Кио; Александр Федорович Гедике, впервые в советское время исполнивший в Большом зале консерватории органные произведения Иоганна Себастьяна Баха, разрешение на исполнение коих производило потрясающее впечатление на московских интеллигентов, как и возобновление оперы Глинки «Жизнь за царя», правда, под новым названием – «Иван Сусанин». Рост культуры и связи с западным и американским искусством превосходили что-либо подобное в предвоенные годы. Среди афиш появилось и имя кубинца Капабланки. Чемпион мира по шахматам, несколько позже посетивший Москву, в 1921 году выиграл матч с Ласкером.
Шахматам, кстати, Борис Николаевич оказывал особое, верней – своеобразное внимание, хотя играть не любил. Ведь отец его Николай Васильевич Бугаев, не только участвовал во многих московских турнирах в конце прошлого века, но и опубликовал статью в «Математическом сборнике» с анализом движения шахматных фигур, ладьи и слона, и кроме того разработал дебют шахматной партии, который его современники называли «Дебютом Бугаева» ( 7 февраля 1896 года русский шахматист Николай Бугаев в сеансе одновременной игры , применив впервые этот дебют, выиграл у экс-чемпиона мира Вильгельма Стейница). Впоследствии, в пятидесятых годах 20-го века, этот дебют получил название «Дебюта Сокольского», вопреки явному приоритету Н.В.Бугаева.
Глава 18. А.В. Луначарский
Как-то летом, перед вечером, во время одной из прогулок, Борис Николаевич, сопровождаемый мною, проходил по Денежному переулку к Арбату своим обычном маршрутом, и около дома на углу Глазовского, где жил Луначарский, в те годы нарком просвещения, встретил его самого. Луначарский ехал домой на извозчике в коляске вдвоем с женой, статной женщиной Н.А.Розенель, актрисой театра Вахтангова, выступавшая среди прочих спектаклей и в пьесе А.В.Луначарского «Бархат и лохмотья». Пьеса не пользовалась большой благосклонностью зрителей, говорили, что публике доставались лохмотья, а бархат ей, Розенель.
Увидев Белого Луначарский, приподняв шляпу, раскланялся с ним. Они знали друг друга давно, с 1905 года, встречаясь в Петербурге у Вячеслава Иванова на его «Ивановских средах».
- Кто это? – спросила Розенель. И хотя, находясь от нее в отдалении, нельзя было услышать вопроса, но можно было легко догадаться по движению ее губ и глаз, какой задан вопрос и к кому относился.
Но осторожный Анатолий Васильевич, видя, что его слова, пожалуй, могут быть поняты, ответил, быть может, не так, как он бы ответил жене, а так, как это прозвучало б с трибуны, немного торжественно, при этом поправляя привычным жестом пенсне:
- Крупнейший писатель нашего времени.
(продолжение следует)
Спасибо за визит! Не пожалейте лайк, если вам понравилось, мне будет очень приятно и полезно)
И подписывайтесь, пожалуйста, на мой канал