После пленения Степана Разина в Кагальницком городке 14 апреля 1671 года его с братом Фролом повезли в Москву на пытки и казнь.
М.П. Астапенко. Степан Разин (отрывок)
Впереди была Москва боярская, пытки нечеловеческие, лютая казнь и …бессмертие, вечная неистребимая память в народе. Грудь Степана невыносима жгла и давила непонятная, необъяснимо-злая тоска: тяжко было жить на родной земле, но еще тяжелее умирать на ненавистной чужбине. Ну почему же душа пламенеет от тоски, почему на излете недолгой жизни так рвется сердце назад в отчий край, на полузабытую, точно сновидение, щемящее родную землю, где покоятся мать и отец? Почему судьбой суждено умереть ему на чужбине, а не на родной, сердцу близкой донской земле? Отчаяние на мгновение овладело душой Степана, словно перевернув её всю, но чтобы не выдать своей слабости врагам, не показать ее сломленному Фролу, он только ниже наклонил могучую голову, да люто скрипнул зубами…
Фрол, потерявший присутствие духа, не видел переживаний брата. Вконец пав духом, он метался, звенел кандалами и тихо, чтобы не слышали Корниловы псы, скулил, обвиняя Степана в их теперешнем незавидном положении.
- Вот, брат Стенька, - ныл Фрол, - это ты виною нашим бедам. Тяжкий груз поднял ты на ся, Степан! Ох, тяжкий, не сдюжил, пал!.. Как же так, Степан, что ж теперь будет!?
Разин тяжко поднял голову, оторвался от своих дум, тихо, еще не поняв смысла Фроловых речей, бросил:
- Не скули, Фрол! Уймись! – И уже ласковым, теплым голосом успокоил брата. – Фролушка, когда привезут нас в Москву, будет оказана нам великая честь: тысячи людей, и знатные тоже, бояре, дворяне, иноземцы – все выйдут нам навстречу, потому что ждут не дождутся нас увидеть.
Фрол замолк, недоверчиво посмотрел на брата, но ни слова не вымолвил. Степан приподнялся в телеге, громыхнул кандалами, спокойно глянул на домовитых казаков, кучковавшихся подле, и, приподняв вверх закованные в кандалы руки, громовым голосом заговорил:
- Пусть видит народ православный крещеный, что голову я за него сложил. Пусть там, в Москве боярской, меня казнят, пусть колесуют палачи, пусть тризну справят надо мной, пусть упьются горячей казачьей кровью под стон народный, но никогда в народе не погибнет сделанное мной. Того, что не успел я свершить, пусть другой свершит, не тот, так третий. Вспомнят тогда казаки меня, донского казака Степана Разина, вспомнят клич мой боевой, когда подлый дьяк московский, как стадо пером их перепишет и целованием креста на верность приведет.1 (Савельев Е. История Дона и донского казачества. С. 169).
Потом с обреченной ненавистью посмотрел на спокойно сидевшего на коне Корнилу Яковлева и, тихо скрипнув зубами, выдавил: «Ошибся я маленько, Корнила. Малость самую: с тебя надобно было начинать, крестный ты мой батя!» Корнила, крепкими руками правя конем, добродушно ухмыльнулся и ничего не ответил Степану, только велел казакам прибавить ходу.
А.П. Чапыгин. Разин Степан (отрывок)
…По площади за собором Покрова встала завеса пыли:
- Ве-езу-ут!
- Ой, то Стеньку!
- Страшного! Господи Иисусе!
Во двор приказа3 двигалась на просторной телеге, нарочито построенной, виселица черного цвета. Телегу тащили три разномастных лошади. На шее Разина надет ошейник ременной с гвоздями, с перекладины виселицы спускалась цепь и была прикована кольцом железным к ошейнику. Руки атамана распялены, прикручены цепями к столбам виселицы. Ноги, обутые у городской заставы в опорки и рваные штаны, расставлены широко и прикручены также цепями к столбам виселицы. Посредине телеги вдоль просунута черная плаха до передка телеги, в переднем конце плахи воткнут отточенный топор. Справа телеги за железный ошейник к оглобле был прикручен брат Разина Фролко. В казацком старом зипуне, шелковом, желтом, он бежал, заплетаясь нога за ногу и пыля сапогами. Фролку не переодевали, как Разина: с него сорвали только палачи в свою пользу бархатный синий жупан, такой же, какой был на атамане. Прилаживая голову, чтоб не давило железом, Фролка то багровел лицом, то бледнел, как мертвый, и мелкой рысью бежал за крупно шагающими лошадьми. Хватаясь за оглоблю, чтоб не свалиться, время от времени выкрикивал:
- Ой, беда, братан! Ой, лихо!..
Голова атамана опущена, полуседые кудри скрыли лоб и лицо. С левой стороны шла сплошная красная борозда без волос.
- Ой, лишенько нам!
- Молчи, баба! В гости к царю везут казаков – то ли не честь? А ты хнычешь… Да сами мы не цари, што ли?! Вишь, вся Москва встрету вышла. Почет велик – не срамись… Терпи!..
- Ой, лишенько, лихо, братан!
- Попировали вволю! Боярам стала наша честь завидна… Не смерть страшна! Худо – везут нас не в Кремль, где брата Ивана кончили… Волокут, вишь, в Земской на Красную…
…Страшная телега попылила по двору и боком повернула к приказному крыльцу. Телегу окружили караульные стрельцы, подошли два палача в черных полукафтанах, окрученные вместо кушаков кнутами. Вышли из приказа кузнецы, сбили с Фролки цепь. Стрельцы отвели Фролку в сени приказа.
Старший кузнец, бородатый, в кожаном фартуке, с коротким молотком и клещами, пыхтя влез на телегу, сбил с Разина цепи.
- Эй, густобородый! Колокола снял – чем звонить буду?
- За тебя отзвонят! – ответил кузнец.
Стрельцы крикнули:
- Молчать!
Когда же атаман слез с телеги, подступили к нему. Он, нахмурясь, отогнал их, махнул рукой:
- Не лапать!.. Свой путь знал – ваш ведом.
Широкая дверь приказа захлопнулась, звякнули засовы.
М.А. Волошин. Стенькин суд
У великого моря Хвалынского,
Заточенный в прибрежный шихан,
Претерпевший от змея горынского,
Жду вестей из полуношных стран.
Все ль как прежде сияет – неслазена
Православных церквей лепота?
Проклинают ли Стеньку в них Разина
В воскресенье в начале поста?
Зажигают ли свечки, да сальные
В них заместо свечей восковых?
Воеводы порядки охальные
Все ль блюдут в воеводствах своих?
Благолепная, да многохрамная…
А из ней хоть святых выноси.
Что-то чую, приходит пора моя
Погулять по Святой по Руси.
Как, бывало, казацкая, дерзкая
На Царицын, Симбирск, на Хвалынь –
Гребенская, Донская, да Терская
Собиралась ватажить сарынь.
Да на первом на струге, на «Соколе»
С полюбовницей – пленной княжной,
Разгулявшись, свистали да цокали,
Да неслись по-над Волгой стрелой.
Да как кликнешь сподрушных – приспешников
- Васька Ус, Шелудяк, да Кабан!
Вы ступайте пощупать помещиков,
Воевод да попов, да дворян.
Позаймитесь-ка барскими гнездами,
Припустите к ним псов полютей!
На столбах с перекладиной гроздами
Поразвесьте собачьих детей.
Хорошо на Руси я попраздновал:
Погулял, и поел, и попил,
И за все, что творил неуказного,
Лютой смертью своей заплатил.
Принимали нас с честью и с ласкою,
Выходили хлеб-солью встречать,
Как в священных цепях да с опаскою
Привезли на Москву показать.
Уж по-царски уважили пыткою:
Разымали мне каждый сустав
Да крестили смолой меня жидкою,
У семи хоронили застав.
И как вынес я муку кровавую,
Да не выдал казацкую Русь,
Так за то на расправу на правую
Сам судьей на Москву ворочусь.
Рассужу, развяжу – не помилую –
Кто хлопы, кто попы, кто паны…
Так узнаете: как пред могилою,
Так пред Стенькой все люди равны.
Мне к чему царевать да насиловать
А чтоб равен был всякому – всяк.
Тут пойдут их, голубчиков, миловать
Приласкают московских собак.
Уж попомнят, как нас по Остоженке
Шельмовали для ихних утех.
Пообрубят им рученьки-ноженьки,
Пусть поползают людям на смех.
И за мною не токмо что драная
Голытьба, а казной расшибусь –
Вся великая, темная, пьяная,
Окаянная двинется Русь.
Мы устроим в стране благолепье вам, -
Как восставши из мертвых с мечом, -
Три угодника – с Гришкой Отрепьевым,
Да с Емелькой причем Пугачем.
1917 г.
И.З. Суриков (Суриков Иван Захарович (1841-1880) – русский поэт, автор цикла стихотворений о Степана Разине, в том числе стихотворения «Казнь Степана Разина», ставшего популярной народной песней).
Казнь Степана Разина
Точно море, в час прибоя,
Площадь Красная гудит.
Что за говор? Что там против
Места Лобного стоит?
Плаха черная далеко
От себя бросает тень…
Нет ни облачка на небе…
Блещут главы… Ясен день.
Ярко с неба светит солнце
На кремлевские зубцы,
И вокруг высокой плахи
В два ряда стоят стрельцы.
Вот толпа заколыхалась, -
Проложил дорогу кнут:
Той дороженькой на площадь
Стеньку Разина везут.
С головы казацкой сбриты
Кудри черные, как смоль;
Но лица не изменили
Казни страх и пытки боль.
Так же мрачно и сурово,
Как и прежде, смотрит он, -
Восстает, как ясный сон.
Дона тихого приволье,
Волги-матушки простор,
Где с судов больших и малых
Брал он с вольницей побор;
Как он силою казацкой,
Рыскал вихорем степным,
И кичливое боярство
Трепетало перед ним.
Душит злоба удалого,
Жжет огнем и давит грудь, -
Но тяжелые колодки
С них не в силах он смахнуть.
С болью тяжкою оставил
В это утро он тюрьму.
Жаль не жизни, а свободы,
Жалко волюшку ему.
Не придется Стеньке кликнуть
Клич казацкой голытьбе,
И призвать ее на помощь
С Дона тихого к себе.
Не удастся с этой силой
Силу ратную тряхнуть, -
Воевод, бояр московских
В три погибели согнуть.
Как под городом Симбирском, -
(Думу думает Степан)…
Рать казацкая побита,
Не побит лишь атаман.
Знать, уж долюшка такая,
Что не пал казак в бою,
И сберег для черной плахи
Буйну голову свою.
Знать, уж долюшка такая,
Что казак на Дон бежал,
На родной своей сторонке
Во поймание попал.
Не больна мне та обида,
Та истома не горька,
Что московские бояре
Заковали казака.
Что по помосте высоком
Поплачусь я головой,
За разгульные утехи
С разудалой голытьбой.
Нет, мне та горька обида,
Мне больная истома та,
Что изменою, неправдой
Голова моя взята.
Вот сейчас на смертной плахе
Срубят голову мою,
И казацкой алой кровью
Черный помост я полью.
Ой, ты Дон ли мой родимый,
Волга-матушка река,
Помяните добрым словом
Атамана – казака!..
Вот и помост перед Стенькой…
Он и бровью не повел,
И наверх он по ступенькам
Бодрой поступью вошел.
Поклонился он народу,
Помолился на собор…
И палач в рубахе красной,
Высоко взметнул топор…!
«Ты прости, народ крестьянский, -
Ты прости, прощай, Москва!..»
И скатилась с плеч казацких
Удалая голова.
Петр I, Великий (Петр Первый, прозванный Великим (1672 -1725) – российский царь-реформатор, полководец, первый российский император (с 1721 года).)
Жаль, что сей способный человек (Степан Разин. - М.А.) жил не в мое время: я сделал бы из него мужа, весьма полезного Отечеству. (Цитировано по книге Л.Богаевского «Старочеркасский Воскресенский собор». Новочеркасск, 1919. С.13).
Составитель М.П. Астапенко, историк, академик Петровской академии наук и искусств (Санкт-Петербург), член Союза писателей России.